НЕ ВЫСОВЫВАТЬСЯ!
Не любят многие граждане, когда кто-то торчит лицом из общей шеренги, высовывается, частично непохож на соседа. Нечего высовываться, будь ты хоть токарь, фельетонист, рудознатец.
Только клюнулся ручкой в бумагу дать отповедь, как письмо А. Холода из Барнаула: «Не много ли Моралевичи на себя берут?»
И письмо из столицы от гражданина Куделина: не понравился ему просто до перехвата дыхания фельетон «К источнику света». «Сам тон фельетона вызывает серьезные возражения», «Вымученные извозчичьи остроты». «У автора написано: «Пельмени после шести не купить в магазине», это отдает прямой натяжкой».
И не понравилась Куделину в этом фельетоне некая доктори-ца, которой до лампочки состояние больного, которая с порога, не вымыв даже перстов, пользуясь концом зонтика вместо ложечки, велит больному: скажите а-аа! Но встречал в своей жизни Куделин ничего подобного. Пельмени после шести у него в магазине всегда, даже почти круглосуточно, а уж с докторицей «не может советский наш доктор быть таким невнимательным. Прочитал я об этом до чего омерзительно лживый пример. Будто с чаем муху проглотил».
Спрашивалось в фельетоне: где выход? Что нам делать с людьми, чьим принципом в жизни стал принцип «до лампочки»? На вопрос был ответ: надо высвечивать этих людей, поступать с ними жестче. Ибо нам не дождаться от них перековки на добровольных началах, и не выйдут они к нам, как в финале известной оперы выходит Хозе со словами:
Арестуйте меня!
И пишет Куделин редакции: «Отказать в сотрудничестве в журнале подобным моралевичам (опять множественное число, до чертей, надо полагать, моралевичей стало, полный журнал). Читатели восприняли бы это с облегчением и доброй улыбкой».
Нет, уже не было гнева. Смущение настало в душе моралевичей. Ведь еще вот письмо, по фельетону «Животные в городе»: «Вы тут пишете, что вызываете огонь на себя. Требуете от государства и власти узаконить платоническую любовь к собакам и кошкам. Боюсь, вы сгорите. Нам для жизни надо только разум, разум и разум. Наши дети, прадети стриглись, любили животных, но в церкву с собой не брали. Вы опираетесь на ученых, а среди ученых есть много чокнутых и обезьян».
И другой написал, аноним: «Злобная писанина предводителя городских животных. Ты сам от них далеко не ушел».
И еще от Петрова из донского Ростова: «Черный пасквилянт без проблесков объективности. Где доброжелательство сатиры?» Именно: где?
Оттого я кричу: отмежевываюсь! Отрекаюсь! Кругом неправ, стою я пред тобой. Побоку вас, бывшие единомышленники, а ныне, как выяснилось, чокнутые и обезьяны ученые. Долой ледоход, арфу, публичные библиотеки. Ну-тко, сморкнемся пальцем да и вытрем яво об водосточную какую ни есть трубу. Слогом простым слагаю стихи:
вам нанесу. За это меня извинит общественность: каких только осложнений не бывает после нынешних гриппов! Покончу с витанием, осяду на землю. Как говорят в Аэрофлоте, «ваш самолет пошел на снижение».
И брат вы мне ныне, Караулов из Красноярска, проняли меня стыдом. Чего же вы пишете: «На ответ не надеюсь?» Он вот он я. Вот он я и теперь признаюсь: был у меня сложносочиненный, бесовский был фельетон «Из варяг в греки». О бедах северян, проводящих на юге отпуск, был тот фельетон. Отрекаюсь от него совершенно! Ибо имелась там фраза: «Пустой самолет взлетает над ними и, блеснув золотинкой в старательском лотке, пропадает неизвестно куда».
Вот пишет товарищ Караулов в ответ на это где изучал жизнь автор? Где наблюдал желтые самолеты? Полсмеха в ответ такому автору. И автор глумлив, что видно из фразы: «Диспетчер такси, скромный заиндевелый герой»
Я сдаюсь, Караулов. Я ваш. Любовь до гроба. Нету желтых самолетов! Не заиндевелый и не герой диспетчер такси! Долой стилистику письма, и деталировку, и всякое знание, в том числе знание, что в торговой среде обращаются друг к другу «радость моя», а в профсоюзной и спортивной «лапуля».
Образованность этую и иронию заносим ныне в чулан, показывать боле не будем. Я твой, Караулов, называй меня на «ты», я твои, как автор и задушевный певец, я выразитель твоих взглядов на мироздание, о друг моего детства, вечный четырехклассник. Я не выйду боле за рамки и сложнее не выпишу текстов, чем этот:
Инертен, как аргон
А. Кожа стоял на набережной, облокотись о гранит, и был первой ласточкой. Ему никто не говорил, что он первая ласточка этого вида, а сам он не знал.
«Вот баржа по реке плывет издалека, подумал наш Аркадий. А вот речной трамвай», вгляделся он и также не ошибся. А время шло за полдень.
«Пора бы и поесть», решил Аркадий. И он пошел домой, попутно созерцая: вот здание возводят или дом; вот в «Мерседесе» дипломат проехал крепить или, возможно, разрушать; мороженщица катит свой рундук, от углекислоты на солнце валит дым, продукция, должно быть, не раскиснет; а вот мотоциклист летит стремглав, тючками мотоцикл увешав «Яву» и даму на багажник водрузив. Безумица, как села ты за спину того, кто в толстых диоптрических очках? ГАИ, конечно, тут дала промашку, что разрешает править мотоциклом подобным типам, наломают дров.