Оставались еще австрийцы, эти достойные союзники, которые, не сдвинувшись с места, отправили короля Пруссии на разгром у Вальми.
Дюмурье в разговоре с герцогом Брауншвейгским слегка коснулся этих вопросов.
Ну и как же все это произойдет? спросил Дюмурье, обращаясь к английскому герцогу.
Да очень просто, ответил герцог Брауншвейгский, и у вас есть песенка на эту тему.
Неужели?
Да, вот такая:
Пора нам, свадебным гостям,
Всем расходиться по домам!
И мы все разойдемся, как свадебные гости.
Хорошо, промолвил Дюмурье, но кто оплатит свадебные издержки?
Ну, нас это не касается, ответил герцог Брауншвейгский, подчищая перочинным ножиком ногти, ведь не мы нападали первыми.
Да, это сделали австрийцы, и, на самом деле, император должен уступить нам Нидерланды в качестве возмещения ущерба.
Мы хотим мира, произнес герцог Брауншвейгский, а когда хочешь достигнуть цели, все средства хороши; мы ждем ваших полномочных представителей в Люксембурге.
Оставалась проблема Людовика XVI.
Как мы уже говорили, вопрос о короле более всего
терзал бедного Фридриха Вильгельма.
К счастью для Фридриха Вильгельма, Дантон приберег для него возможность почетного отступления; мало-помалу прусского монарха подвели к необходимости заявить, что он оставил на произвол судьбы короля, но всеми силами хотел спасти человека.
Ему показали все постановления Коммуны, способные внушить мысль, что узник окружен заботой и вниманием. Дюмурье дал слово спасти жизнь Людовику XVI, и для Фридриха Вильгельма этого оказалось достаточно.
В итоге 29 сентября началось отступление прусской армии; пруссаки проделали всего лишь льё в первый день и столько же во второй: они не хотели, чтобы это выглядело как вынужденное бегство, и словно совершали прогулку.
Таким образом враг дошел до границы, но, как только граница осталась позади, он ускорил шаг.
Дюмурье дал слово спасти короля и намеревался сдержать свое слово.
Двенадцатого октября он приехал в Париж; предлог состоял в подготовке вместе с министерством к вторжению в Бельгию, а цель заключалась в том, чтобы на месте составить себе понятие о сложившемся положении. Он направился к г-же Ролан в здание министерства внутренних дел, куда она возвратилась, с великолепным букетом в руке подошел к ней и, попросив у нее прощения за историю с лагерем волонтеров под Парижем и королевским вето, легко этого прощения добился, после чего поинтересовался у г-жи Ролан, что в столице думают о нем, и узнал от нее, что его считают роялистом.
И действительно, все подозревали Дюмурье в желании сыграть роль Монка.
Во Франции всегда подозревали всех в желании сыграть эту роль: однако в 1792 году французский Монк звался Дюмурье, в 1802 году Наполеоном Бонапартом, в 1831 году Луи Филиппом, а в 1850 году Шангарнье.
Все ожидали его речи в новом Собрании, все ожидали его клятвы Республике.
Он произнес речь, но уклонился от клятвы.
Причем он подступил к этой трудности с бо́льшим мужеством, чем все могли ожидать.
Я не буду приносить вам новых клятв, заявил он депутатам. Я делом покажу себя достойным командовать сынами свободы и охранять законы, которые суверенный народ провозгласит вашими устами.
Вечером он явился к якобинцам. Якобинцы были людьми сдержанными, дотошными, несговорчивыми. Это отступление, в ходе которого король Пруссии проделывал не более одного льё в день, настораживало их. Колло д'Эрбуа поднялся на трибуну, поздравил Дюмурье с победой, однако упрекнул его в том, что он выпроводил короля Пруссии чересчур учтиво.
Дантон в тот день председательствовал; положение у него было трудным, ибо он выпроваживал короля Пруссии точно в такой же степени, как это делал Дюмурье; Дантона заставили подняться на трибуну, поскольку его врагам было любопытно увидеть, как он выпутается их этого затруднительного положения.
Он поднялся на трибуну и сказал:
Пусть победы над Австрией утешат нас в том, что мы не видим здесь прусского деспота.
Все в Париже испытывали в этот момент огромную потребность в согласии; вот почему Дантон пришел к якобинцам, вот почему Дантон председательствовал на заседании Дантон, этот жесткий человек, обладавший речью язвительной, но не злобной, ибо у него, как у всех сильных натур, недоставало настоящей желчи. Поссорившись с Жирондой, он решил помириться с Жирондой в лице Ролана и его жены; вот почему, когда в Опере приготовили ложу министра внутренних дел, Ролана, для приема Дюмурье, Дантон, в ожидании Дюмурье и Ролана, усадил там свою жену и сестру; однако Дантон не взял в расчет щепетильность г-жи де Ролан; г-жа Ролан вошла в свою ложу, опираясь на руку Верньо, и, обнаружив там, по ее словам, двух женщин неприятного вида, отказалась туда войти.
Как видим, мадемуазель Манон Жанна Флипон, в замужестве Ролан, сделалась очень разборчивой.
Как мы уже говорили, одна из этих женщин была женой Дантона, другая его сестрой.
Дантон обожал свою жену, очаровательную женщину с золотым сердцем, которая чуть было не умерла, захлебнувшись в сентябрьской крови, и в самом деле умерла пол года спустя.
Он был безумно оскорблен презрением со стороны г-жи Ролан.