Харви жил в своем отдельном мире, я тоже. И поскольку для журнала мы делали, по сути, короткие кинофильмы, я решил пойти в вечернюю киношколу при городском колледже Нью-Йорка. Там я продержался всего месяц, потому что мне недоставало нью-йоркской напористости и амбициозности. В те времена в Нью-Йорке работали Стэн Брэкхейдж, Энди Уорхол, Джон Кассаветис, на всем лежала печать экспериментаторства, все кругом носились с этими новыми идеями. Как раз тогда заново открыли Бастера Китона. Феллини, Куросаву и Бергмана я начал смотреть еще на старших курсах колледжа, но только Нью-Йорк по-настоящему открыл мне глаза на европейское кино. Вдруг оказалось, что английские картины не вполне европейские; другие фильмы были настоящим искусством. Они были серьезные и прекрасные.
То есть европейское кино оказало на вас большее влияние?
Абсолютно. Европейское кино смотрели все мои знакомые. На Голливуд никто не обращал внимания. Правда, я пошел смотреть «Одноглазых валетов» в один из полуторадолларовых кинотеатров на 42-й улице, а потом остался там на весь день и посмотрел его еще несколько раз подряд. Я обожал Брандо, и картина мне страшно понравилась. Я и сейчас готов утверждать, что это замечательное кино, я до сих пор его люблю, и тем не менее Брандо не простили ровно того, что Дэвиду Лину легко сошло с рук. Там есть сцена, когда они проезжают по берегу мимо огромных ледорезов, и Брандо заставил съемочную группу дожидаться нужного состояния моря. Дэвид Лин в «Дочери Райана» делает то же самое, а Марлона чуть в клочья не разорвали за то, что он сидел и ждал волны.
Лин вознесся до небес в 1962 году, после выхода «Лоуренса Аравийского», а Брандо получил тогда свою порцию насмешек и критики, потому что «Одноглазые валеты» и в самом деле довольно амбициозный и вместе с тем эгоцентричный фильм.
Как бы то ни было, в киношколе я продержался только месяц. Потом Джим Хэмптон, приятель Генри Джаглома, работавший в мультипликационной студии, которая занималась в основном танцующими сигаретными пачками для телевизионной рекламы, сказал, что им может понадобиться моя помощь. Я ушел из киношколы после месяца мучений, потому что там все сводилось к политике и карьерным махинациям, а я этого никогда не любил. В итоге работы для меня не нашлось, но я сказал, что готов поработать и забесплатно. Журнал по-прежнему оставался на мне, но он выходил раз в два месяца, и между номерами у меня было достаточно времени для разных занятий типа рисования иллюстраций для других изданий или случайных подработок у Глории.
Начал я с того, что двигал свет, подметал полы, я был готов на все, лишь бы быть поближе к процессу. Я был доволен, потому что многому научился в техническом смысле, понял, что никакой особой магии там нет. Мне пришлось уйти, когда жена владельца студии, Мэри Эллен Бьют, начала снимать «Отрывки из Поминок по Финнегану». На площадке царил хаос, все работали забесплатно. В один прекрасный день, когда они пытались выстроить кадр, я не выдержал и, несмотря на то что был всего лишь мальчиком на побегушках, сказал: «Так у вас ничего не получится». Там был стол, на нем лежали перевернутые вверх ногами стулья, перед столом или позади него кто-то стоял, и они пытались удержать человека и стол на одной линии и сделать круговую проходку с камерой. Я знал, что сделать это можно было только на вращающейся платформе, и попытался донести до них эту мысль, буквально умоляя,