никак не могу выпуститься, потому что прогуливаю все занятия. Странно видеть все эти кошмары тридцать с лишним лет спустя, но, видимо, чувство вины за то, что я тратил столько времени на организацию развлечений, меня и по сей день не отпускает.
У родителей были в отношении вас большие ожидания?
Они никогда на меня не давили, потому что знали, что я всегда учился хорошо. Я был их первенцем, которому всегда сопутствовал успех. Они несколько смутились, когда заметили, что в колледже я свернул с прямой дороги и едва смог закончить. На самом деле я бы и не закончил, если бы не сумел уговорить преподавателя по скульптуре поставить мне тройку вместо «неуда». То есть в академическом смысле я показал полную несостоятельность. Но я узнал все, что мне нужно было знать.
У меня было два любимых профессора. Один преподавал рисунок. Я всегда находил у него поддержку, он стал учить меня смотреть на вещи аналитически обращать внимание на очертания, форму, цвет. Он описывал словами, как мы смотрим на мир, и для меня это было по-настоящему важно. Преподаватель политологии, то есть основной моей специальности, тоже был замечательный. Он понимал, что я занят другими вещами и учебе уделяю мало времени. В то же время он видел, что я занимаюсь реальной политикой, а не теоретической. Помню, когда на семинарах начинались дискуссии о том, что какие-то вещи невозможно сделать, я шел и делал то, о чем они спорили, здесь же, прямо под окном, чтобы они могли убедиться. «Оставьте свои теории я реально делаю то, о чем вы говорите, вам остается только смотреть». Здесь я был довольно последовательным: все время делал что-нибудь назло другим. Если все шли одной дорогой, я всегда выбирал другую просто из любопытства или чтобы избежать конкуренции и хоть в чем-нибудь поступить по своему усмотрению.
Вне колледжа думаю, я был тогда на втором курсе я все лето работал на сборочном производстве «Шевроле» в ночную смену, с восьми вечера до пяти утра. Несмотря на все стипендии, денег мне не хватало. Я не прошел тест на дальтонизм и не мог, таким образом, выполнять операции, связанные с различением цветов, поэтому меня поставили мыть стекла на правых бортах машин, внутри и снаружи, причем мыть надо было с аммиаком. Летом в Калифорнии ничего хуже в смысле работы придумать, наверное, невозможно. В шестидесятые годы лобовые стекла делали с крутым наклоном, то есть тереть можно было до бесконечности, в лицо брызгало аммиаком, и я все это возненавидел. На конвейере скорость была, кажется, пятьдесят четыре машины в час, я все время отставал, приходилось наверстывать в перерывы. Эта сборка до сих пор остается самым страшным из моих кошмаров: в рисунках и в анимации, которую я делал для «Пайтона», очень много однообразного ручного труда и разных механизмов.