Чего же достигал профессор этими опытами?
Дело в том, что введенное животному ядовитое вещество морфий концентрировалось, главным образом, в жидкой части крови или плазме. Поскольку плазму заменяли смесью солевого раствора с желатином, то вместе с ней удалялся и яд. А эритроциты, на которых оседала часть яда, промывались и, уже обезвреженные, вводились животному вновь.
При каких же заболеваниях предполагал профессор использовать свой метод лечения?
В случае отравления различными ядами, при тяжелых болезнях почек, когда они перестают очищать кровь от ядовитых веществ и в результате наступает отравление организма...
Не замечали ли вы в последнее время каких-либо перемен в поведении профессора? с интересом спросил Маргонин.
Да, действительно, последнее время профессор ходил мрачным.
И чем же вы это объясняете?
Ну, во-первых, на одном из заседаний ученого совета медфака шеф выступил с отчетом о научной работе кафедры, и его исследования подверглись критике. Дело в том, что после статьи в центральной печати у профессора появились завистники.
Вот как! воскликнул Маргонин. Так вы считаете, что критика объясняется завистью его коллег.
Возможно, это и не совсем так. Просто шефу предложили ввести в опыты контрольную группу животных, разъяснил Тарасов.
А что это значит?
Речь идет о дополнительных наблюдениях над животными, которым тоже вводили морфий, но промывание крови не делали. После того как мы приступили к этим опытам, оказалось, что в контрольной группе некоторые животные тоже выживали, несмотря на то, что их кровь не промывали. Тогда профессор распорядился увеличить дозу морфия. В этом случае погибали не только все контрольные животные, но, к сожалению, и некоторые собаки, которым мы делали промывание крови.
И что же? спросил Маргонин, не вполне поняв разъяснения молодого ученого.
Это ставило под сомнения результаты исследований, как выразился профессор, «спутало все карты». Николай Петрович считал, что все дело здесь в несовершенстве аппаратуры: кровь во время центрифугования нагревалась и часть эритроцитов разрушалась. Конечно, если бы у нас была центрифуга с охлаждением, процесс отмывания крови ускорился бы, увеличилось бы количество выживших животных. Но то, о чем мечтал профессор перенести результаты исследований на больных людей, пока отодвигалось все дальше и дальше. Все это действовало
на Николая Петровича удручающе, он стал вспыльчивым и, пожалуй, нетерпимым. Мы, его сотрудники, боялись лишний раз обратиться к профессору даже по делу. А тут еще в связи с решением совета медфака создали комиссию якобы для помощи нашей кафедре. Один из членов этой комиссии, весьма недоброжелательный человек, доцент Соловьев, как-то в отсутствие шефа заглянул в лабораторию и принялся расспрашивать сотрудников о ходе экспериментов. Ему удалось выяснить, что за последние два месяца погибло девять собак. Когда Николай Петрович узнал об этом, он был очень возмущен и, естественно, расстроился, собирался даже пойти с жалобой к руководству университета, но потом оставил эту мысль.
Да, покачал головой следователь, ситуация у Николая Петровича сложилась не совсем приятная.
Профессор был человеком очень упорным, и мы были уверены, что все закончится успехом и Панкратьев докажет свою правоту, с энтузиазмом сказал Тарасов. Тем более, что науке известны факты, когда прекрасные идеи и даже открытия не получали сразу признания. Один из таких случаев произошел с нашим земляком, известным хирургом Петром Фокичем Боровским.
И давно это было? заинтересовался Маргонин.
В конце прошлого века Боровский открыл возбудителя пендинской язвы, сделал доклад на заседании Петербургского хирургического общества, но не получил признания. Даже знаменитый Склифосовский не поддержал его. К голосу безвестного врача, да еще из далекой провинции, никто не прислушался. Согласились, наоборот, с прославленным Склифосовским. А через пять лет после этого американец Райт осматривал больную девочку и снова открыл возбудителя болезни ведь об открытии, сделанном Боровским, Райт ничего не знал. Пока еще и о наших исследованиях мало кто знает. Труд Панкратьева, который он писал несколько лет, исчез.
Рукопись мы нашли. Ее, оказывается, украл приемный сын профессора Анатолий, ошеломил Тарасова Маргонин.
Вот как! А где же она теперь?
Приобщена к делу. Но после окончания следствия будет вам возвращена.
Когда еще следствие закончится... Тарасов вздохнул. Профессор собирался опубликовать свой труд в самое ближайшее время, а то получится так же, как с открытием возбудителя пендинской язвы.
А разве Панкратьевым и его сотрудниками открытие уже сделано? серьезно спросил Маргонин.
На этот вопрос нелегко ответить однозначно. Во всяком случае, предпосылки для этого уже есть.
Мне трудно в этом разобраться, я не врач, а следователь.
И поэтому вы, конечно, обратитесь к авторитетным ученым за консультацией и повторите ту же ошибку, которую сделали члены Петербургского хирургического общества.
И, наконец, последний вопрос... Верно ли, что профессору кто-то предлагал большие деньги, да еще в иностранной валюте, за его рукопись?