Энгельс, говоря о великом творении Коперника, имел полное основание отметить, что с этого времени исследование природы освободилось по существу от религии. Но отказ от геоцентризма есть вместе с тем отказ не только от телеологии, но и от всякого богословия, исходящего из представления о боге как промыслителе, вмешивающемся во все события, происходящие в природе и человеческом обществе. Следовательно, удар по телеологии, антропоцентризму
и геоцентризму означает удар не только по христианству, но и по всякой религии, ибо телеология, антропоцентризм и геоцентризм основа всех религий.
Конечно, католическая церковь, которая никак не могла мириться с отрицанием антропогеоцентризма, запретила учение Коперника и отчаянно боролась с его сторонниками. Историк Трёльс-Лунд отмечает: «Католическая церковь, без сомнения, была права, видя в учении Коперника не только противоречие словам Ветхого Завета, но и подрыв церковному учению. Христианская мифология с ее объяснениями божественных мероприятий для искупления Земли основывалась на молчаливом предположении, что Земля есть средина мира, вокруг которой все вертится. Когда Земля была оттеснена с этого места и низведена до положения маленькой планеты, которая, как и многие другие, обращаются вокруг главного тела, Солнца, то в значительной степени исчезла вероятность того, чтобы ее судьба могла вызвать воплощение бога. Весь строй мысли потерял устойчивость, драма потеряла мировое значение, будучи перенесена на маленькую провинциальную сцену. Таким образом, учение Коперника заключало в себе зачаток протеста против старого строя мыслей».
Интересно отметить, что еще древнеримский противник христианства Цельс настойчиво оспаривал (приблизительно в 170180 гг.) основные идеи антропоцентрического мировоззрения. В связи с этим он спрашивал иудеев и христиан: на каком основании они могут утверждать, что растения скорее произрастают для человека, чем для неразумных, самых диких животных? И, доказывая, что «ни один бог, ни один сын божий не спускался и не стал бы спускаться на Землю», этот мыслитель писал: «Род христиан и евреев подобен стае летучих мышей или муравьев, вылезших из дыры, или лягушек, усевшихся вокруг лужи, или дождевым червям в углу болота, которые устроили бы собрание и стали бы спорить между собой, о том, кто из них, грешнее, и говорить, что, мол, бог наш все открывает и предвозвещает, что оставив весь мир и небесное движение и оставив без внимания эту Землю, он занимается только нами, только к нам посылает своих вестников и не перестает их посылать и домогается, чтобы мы всегда были с ним. Христиане подобны червям, которые стали бы говорить, что, мол, есть бог, а затем следуем мы, рожденные богом, подобные во всем богу, нам все подчинено земля, вода, воздух и звезды, все существует ради нас, все поставлено на службу нам. Ныне, говорят черви, ввиду того, что некоторые среди нас согрешили, придет бог или он пришлет своего сына, чтобы поразить нечестивых и чтобы мы прочно обрели вечную жизнь с ним. Все это более приемлемо, когда об этом спорят между собой черви и лягушки, чем иудеи и христиане».
Под влиянием учения Коперника антропоцентризм стал мишенью для насмешек со стороны крупнейших мыслителей, причем они рассуждали в духе Цельса. Так, знаменитый скептик Мишель Монтень (15331592), иронизируя над сторонниками этого взгляда, применяет к ним следующий монолог гусенка: «Внимание вселенной устремлено на меня: земля служит мне, чтобы я мог ходить по ней; солнце чтобы мне светить; звезды чтобы оказывать на меня свое влияние; ветры приносят мне одни блага, воды другие; небосвод ни на кого не взирает с большей благосклонностью, чем на меня; я любимец природы. Разве человек не ухаживает за мной, не дает мне убежище и не служит мне? Для меня сеет и мелет он зерно. Если он съедает меня, то ведь то же самое делает он и со своими сотоварищами людьми, а я поедаю червей, которые точат и пожирают его». При этом Монтень отмечает: «Следуя по этому же пути, мы утверждаем, что все предначертано
для нас: для нас существует Вселенная, для нас свет, для нас гремит гром; как творец, так и все твари существуют для нас. Мы цель всего, мы центр, к которому тяготеет все сущее».
Обрушиваясь на представление, что мир создан для человека, доказывая его полнейшую несостоятельность, Монтень говорит о стороннике этого представления: «Пусть он покажет мне с помощью своего разума, на чем покоятся те огромные преимущества над остальными созданиями, которые он приписывает себе. Кто уверил человека, что это изумительное движение небосвода, этот вечный свет, льющийся из величественно вращающихся над его головой светил, этот грозный ропот безбрежного моря, что все это сотворено и существует столько веков только для него, для его удобства и к его услугам? Не смешно ли, что это ничтожное и жалкое создание, которое не в силах даже управлять собой и предоставлено ударам всех случайностей, объявляет себя властелином и владыкой Вселенной, малейшей частицы которой оно даже не в силах познать, не то что повелевать ею! На чем основано то превосходство, которое он себе приписывает, полагая, что в этом великом мироздании только он один способен распознать его красоту и устройство, что только он один может воздавать хвалу его творцу и отдавать себе отчет в возникновении и распорядке Вселенной? Кто дал ему эту привилегию? Пусть он покажет нам грамоты, которыми на него возложены эти сложные и великие обязанности».