Поскольку он так молился, Господь воспринял его слезы и слова. Он повелел мощным ветрам утихнуть и усмирил бурю преградой из гор. Похожие на овец облака быстро рассеялись, солнце воссияло, и день вновь стал благим и ярким, как только взошло на чистом небе его розовое светило. Явным повелением Бога стало гладким мраморное море, поднялись благоприятные ветры, и моряки радостно вскочили и, выкрикивая наперебой команды, развернули паруса, подставив их нежному бризу. Море заполнилось [судами] со всех сторон, [моряки] приветствовали своих [вернувшихся] товарищей, и полотнища [парусов] сияли надо всем пространством моря. Все ближе и ближе к берегу плыли корабли, подгоняемые порывами ветра, разрезая синие волны по курсу, ведущему их к месту назначения.
Наконец командующий увидел берег в пламени и узнал по этому [признаку] неизбежные последствия войны. Предзнаменование не было сомнительным, ибо пожары, что он видел, были истинными свидетелями. Ветры закручивали вихри пламени гребнями, и пепел, смешанный с дымом, поднимался до звезд, усеивая все небо мелкими искрами. Пламя быстро росло, прожигая себе путь в своде неба и обымая всю силу скорченной земли.
(ст. 311581)
Урожай, что накормил бы множество людей, готовый к жатве в каждом хозяйстве, был сожжен, и все деревья, питая разгорающийся огонь своей листвой, были пожраны им и рассыпались в пепел. Страдающие города были взяты, в то время как их жители были вырезаны, а их укрепления с разваленными бастионами
Возможно, Луис де Камоэнс не читал «Иоанниду», но насколько похоже отписанное Кориппом явление злого духа византийским мореплавателям на событие из пятой песни «Лузиады», когда португальским морякам явился грозный гигант персонификация Мыса Бурь и тоже напророчил им много тяжких бед: «Такого я не видел до сих пор, // И сердце от предчувствия забилось: // Вода ревела, как в ущельях гор, // Как будто к небу вырваться стремилась. // Какая тайна, затемнив простор, // О, провидение, теперь открылась? // Чем угрожает море в этот час // И климат стран, неведомых для нас? // Над кораблем могучая фигура // Обрисовалась явственно тогда: // Гигант свирепый, чье лицо понуро // И налилась водою борода; // Глаза глядели пристально и хмуро, // Врезаясь в нашу память навсегда. // Во рту чернеющем клыки торчали, // Седые космы по ветру взлетали. // Как чудо, изумляющее Родос // Своей величиною без предела, // Столь необъятным сделался колосс, // Что в самых храбрых сердце онемело. // Слова, подобно грохотанью гроз, // Рождались в выси мрачно потемнелой. // В молчании оцепенели мы, // Лишь этот голос загремел из тьмы. // Гигант кричал: О, путник, дерзновенно // Решивший превзойти дела других, // И воевать готовый неизменно, // Как будто в мире нет забот иных. // Нарушил ты богов запрет священный, // Ты смеешь плыть среди морей глухих, // Стремясь к зовущей издалека цели, // Недостижимой никому доселе. // Вступаешь ты на неизвестный путь, // Ведущий к тайнам моря и природы, // Куда никто из смертных заглянуть // Не смел и помышлять в былые годы. // Внимай, коль робостью не сжата грудь, // Что приготовит буйство непогоды // Решившимся сквозь бури по волнам // Вести свою армаду гордецам. // Когда, презрев лишенья и тревоги, // Сооруженный смельчаками флот // Пойдет по найденной в морях дороге, // Он испытает ярость бурных вод; // Встречая берег горный иль отлогий, // Армада много бед переживет. // За дерзость плыть в неведомые дали // Ей божества возмездие послали. // Здесь уготовлю (коль не обманусь) // Меня открывшему конец достойный, // Но бурею не удовлетворюсь: // Всех устремившихся на берег знойный // Заставлю ежегодно ценный груз, // Везомый по дороге беспокойной, // Платить волнам, и пусть увидит твердь, // Что меньшее для вас несчастье смерть! // Для озаренного бессмертной славой, // Но не предвидевшего месть мою, // Я сделаюсь гробницей величавой, // Не дав уснуть ему в родном краю. // Осуществлю без оговорок право, // За дань, от турок взятую в бою, // За Килоа, и за Момбасу мщенье // Увидит он в последнее мгновенье. // Здесь будет мной наказан и другой, // Прославленный отвагой и влюбленный, // И дама, что блистала красотой, // Спасется с ним от бури разъяренной. // Но страшным жребием и злой судьбой // С супругой милою не пощаженный, // Измучится на знойном берегу // И в плен с семьею попадет к врагу. // Увидит он, как умирают дети, // Которых в неге, в роскоши растил; // Узрит, как кафры злые на рассвете // Разденут ту, которую любил, // И грудь ей обожжет, пылая, ветер, // И тело под огнем лишится сил, // В конце пути, как истомятся ноги // Ступать по обжигающей дороге. // Сумевшим от возмездия уйти, // Подстерегавшего в стране горящей // Потом удастся их тела найти // Среди безжалостной и душной чащи. // Но души истомившихся в пути // И задыхавшихся в жаре палящей // Взовьются к небу, обретя покой, // Покинув плен телесный и земной. // Чудовище, гремевшее так ясно, // Прервало речь и я его спросил: // Нам предвестивший горе громогласно, // Откройся, кем ты изначала был! // В глазах заполыхала злоба страстно // И крик неистовый он испустил, // Как будто бы мешала злая рана // Ответствовать на возглас капитана»