Шрифт
Фон
СТИХОТВОРЕНИЯ И ПАРОДИИ
Жестокий
Дубровин с тощею сумой
Стоял, просящий подаянья
На «Знамя русское» с мольбой
И для себя на пропитанье
Копейку только он просил.
И взор являл живую муку
Тут Пуришкевич проходил
И плюнул доктору на руку
Так иногда кадет иной.
От оптимизма весь неистов.
Победы ждет А за спиной
Давно стоит суровый пристав
У некоего г. Лермонтова позаимствовал Арк. Б. в 1908 г.
Афинские ночи
Сарапьянц из «Курьера» и Теткин из «Края»,
Сознавая, что жизнь наслаждений короче,
И мещанскую этику зло презирая.
По субботам открыли афинские ночи.
Декадентка Петрова, вдова-акушерка,
Две матерые, местно-известные Фрины
В уголке, где трясется без книг этажерка,
Обнажаются гордо и знойно-картинно
Обстановка афинская стильно-красива:
На стене Айвазовский, открыток две пары.
На столе колбаса, солонина и пиво,
В гонорарные дни монпансье и сигары.
Ах, афинские ночи античного тона,
Сколько в вас отреченья от нудной морали,
Сколько красок в волнах голубого хитона
Из утащенной на ночь кухаркиной шали!..
Правда, пристав здесь видит одно балагурство,
Но по клубам шипят о крушеньи устоев
Да, недаром сюда прибегают с дежурства
Фармацевт Шепшелевич и писарь Обоев
Да, недаром, продав букинистам все книги
И собрав восемнадцать рублей торопливо.
Гимназисты нашли помещенье для лиги
(Как у тех) и скупают сигары и пиво.
А в «Общественном сквере», на главной аллее.
Представители «Края» с «Курьером» едва ли
Не слыхали, как шепчут подросточки, млея:
«Это те, что афинские ночи Узнали?..»
1912
Два Наполеона
Да, были два Наполеона:
Один из книг, с гравюр и карт.
Такая важная персона.
Другой был просто Бонапарт.
Один с фигурой исполина.
Со страхом смерти не знаком.
Другого била Жозефина
В минуты ссоры башмаком.
Один, смотря на пирамиды.
Вещал о сорока веках.
Другой к артисткам нес обиды
И оставался в дураках.
Мне тот, другой, всегда милее.
Простой, обычный буржуа.
Стихийный раб пустой идеи,
Артист на чуждом амплуа.
Я не кощунствую: бороться
Со всей историей не мне
Такого, верю, полководца
Не будет ни в одной стране.
Наполеон был наготове
Всесильной логикой штыка
По грудам тел и лужам крови
Всего достичь наверняка.
Поэтам
Пусть душа безвременьем убита:
Если в сердце алая мечта.
Не бросайте розы под копыта
Табунов усталого скота.
Замолкайте. Время не такое,
Чтобы нежность белого цветка
Разбудила гордое в герое,
Увлекла на подвиг дурака
Все мертво. Ни песен, ни улыбок.
Стыд, и муть, и вялость без конца.
Точно цепь содеянных ошибок
Нам связала руки и сердца
Все сейчас моральные калеки.
Не для них ли думаете вы
Говорить о счастье, человеке
И о тихом шелесте травы
Не поймут, не вникнут, хоть убейте.
Вашу святость примут за обман.
Не играйте, глупые, на флейте
Там, где нужен только барабан
Нашим дням, когда и на пророке
Шутовства проклятого печать.
Не нужны ласкающие строки:
Научитесь царственно молчать.
1912
Легенда о страшной книге
Сергею Горному
Ему надевали железный сапог
И гвозди под ногти вбивали.
Но тайну не выдать измученный смог:
Уста горделиво молчали.
Расплавленным оловом выжгли глаза
И кости ломали сердито.
Был стон, и струилась кроваво слеза,
Но тайна была не раскрыта.
Сидит инквизитор, бледней полотна:
«Еще отпирается?! Ну-ка!»
Горящая жердь палачу подана.
Готовится новая мука.
«Сожгите! Но тайну узнайте вы мне
Пусть скажет единое слово».
Шипит человеческий жир на огне.
Но длится молчание снова.
Заплакал палач и бессильно сложил
К работе привыкшие руки.
Судья-инквизитор слезу уронил.
Как выдумать лучшие муки?!
Конвой зарыдал, и задумался суд.
Вдруг кто-то промолвил речисто:
«О ваше сиятельство! Пусть принесут
Стихи одного футуриста.
И пусть обвиняемый здесь же прочтет
Страничку, какую захочет»
Судья предложившему руку трясет.
Палач, умилившись, хохочет.
Велели и книгу на стол принесли:
Такая хорошая книга
Измученный молча поднялся с земли
В предчувствии страшного мига.
«Довольно! сказал он. Пытали огнем.
Подвергли ненужным обидам,
Я гордо и честно стоял на своем
И только твердил вам: «Не выдам!»
Но если стихи футуриста читать
Нет: лучше ботинок железный
Какую там тайну вам надо узнать?!
Пожалуйста будьте любезны»
И выдана тайна. В глухой полумгле
Рассказана чья-то интрига.
Свершилось. И грозно лежит на столе
Кровавая страшная книга
1914
Вспомните! Юбилейное
Много вас, в провинциальной тине
Утопивших грустно имена.
Все еще питается доныне
Распыленным прахом Щедрина.
Много вас, с повадкой хитрой, волчьей.
Под цензурным крепким колпаком
Подбирает капли едкой желчи.
Оброненной умным стариком.
Ваш читатель ласковей и проще.
Чем у нас. он любит простоту.
Но устал: от гласных, и от тещи,
И от нравов граждан Тимбукту
Знаю я. когда сосед Европа,
Тяжело перо переломить,
Между строчек с запахом Эзопа
Щедриным исправника громить
Тяжело потертые словечки
Доставать из пожелтевших книг.
Старый смех топить в газетной речке,
Потеряв свой собственный язык.
Так-то так А все-таки берете,
В тине душ бессилье затая:
Щедриным, друзья мои, живете,
Щедриным питаетесь, друзья
Мы рабы одной каменоломни,
Что зовется русская печать,
И теперь одно лишь слово вспомни!
Мне собрату хочется сказать
Вспомни, брат, того, кто нам когда-то
Дал слова, какие знал один
И услышу отповедь собрата:
«Что пристал? Я сам себе Щедрин».
1914
Шрифт
Фон