Сегодня «язык» будет!
Поздно вечером, когда уже совсем стемнело, группа разведчиков покинула боевое охранение и бесшумно двинулась в сторону вражеских позиций. Мы с майором Кондауровым остались в окопе. Тишину нарушали лишь редкие выстрелы да короткие пулеметные очереди. Периодически в небе вспыхивали осветительные ракеты, и тогда кусты, трава, все вокруг озарялось таинственным, призрачным светом. Затем снова непроглядный, еще более густой мрак.
Но мне казалось, что я вижу в нем наших разведчиков. Вот они осторожно ползут вперед, всем телом прижимаясь к матушке-земле. Вот они замирают на месте, дожидаясь, когда погаснет очередная «лампа», повисшая в небе. И в любой момент они готовы вступить в ожесточенный бой. Пока противник молчит. Значит, наши ребята не обнаружены. Пока не обнаружены
Вижу, как майор Кондауров подносит ближе к глазам часы со светящимся циферблатом. Да, сейчас, если судить по времени, разведчики должны достигнуть проволочного заграждения. Теперь саперы, которые сопровождают их, обязаны выдвинуться вперед, сделать узкий проход, обезвредить мины. И все это бесшумно, в полной темноте. Ни единого звука не доносится с той стороны. Лишь где-то слева, в стороне, опять начинает короткими очередями бить пулемет. Но это не страшно, фашисты, как водится, ведут дежурный огонь. Впрочем, и под случайную пулю можно попасть.
Кондауров, словно угадав мои мысли, тихо говорит мне в самое ухо:
Не должно этого быть. Елычев этот участок отлично изучил. У него все бугорки и лощины на учете. Знает, где лучше укрыться.
И все-таки сердце тревожно стучит в груди. Наверное, было бы спокойней находиться там, с ними. Но в нашем положении остается одно: терпеливо ждать. Теперь уже я смотрю на часы. Такое впечатление, что они остановились. Но нет, вроде бы тикают, идут. Успокаивает лишь напряженная, тягучая тишина
Я невольно вздрогнул, когда перед нами показались тени. Разведчики, тяжело дыша, один за другим скатывались в окоп. Бережно, точно драгоценный груз, опустили туда же пленного.
Задание выполнено! коротко отрапортовал Елычев.
Меня интересовали подробности. Как удалось захватить пленного? Пришлось ли менять первоначальный план или он до конца оставался в силе? Когда уже в землянке я стал расспрашивать обо всем Елычева, он растерялся. Плотный, быстроглазый, он сидел напротив меня и то и дело вытирал капельки пота, выступившие на лбу. Чувствовалось, что разговор со мной волнует его чуть ли не больше, чем сам поиск. Дескать, зачем уточнять детали да еще записывать все в толстую тетрадь?
Я поспешил успокоить старшего сержанта:
Поймите, Елычев, что мне важно знать абсолютно все. Завтра в поиск пойдут другие разведчики, на другом участке. Судя по всему, им есть чему поучиться у вас. А если были ошибки, неувязки, то и о них говорите откровенно. Опыт на войне великое дело.
Ну, ежели так, товарищ майор, тогда слушайте и пишите, оживился Елычев. Значит, действовали мы, как и было задумано
Наблюдая за гитлеровцами, разведчики установили, что ночью большая часть солдат уходит отдыхать в блиндажи. Лишь у пулемета остается дежурный расчет. На него-то и нацелилась группа старшего сержанта Елычева. Бесшумно преодолев проволочные заграждения, бойцы разделились. Двое остались на месте, для того чтобы в случае необходимости огнем автоматов прикрыть отход товарищей. Остальные, обтекая пулеметную точку справа и слева, двинулись ползком вперед. Практически одновременно спрыгнули
в пустую траншею и осторожно, стараясь не шуметь, пошли навстречу друг другу. Одного пулеметчика оглушили прикладом, второго пришлось прикончить.
Подумал, что хватит и одного, словно оправдываясь, потупился Елычев. Может, и неправильно мы поступили, товарищ майор, но не хотелось рисковать напрасно.
А дальше разведчики заткнули пленному рот, связали его накрепко и поволокли к проходу в проволочном заграждении, у которого их дожидались саперы.
Закончив беседу с Елычевым и тепло поблагодарив его, я поспешил в соседний блиндаж, где тем временем допрашивали захваченного пленного.
Молчит или из говорунов? спросил я, опускаясь на ящик, заменявший стул.
Вначале молчал, даже хамить пробовал. А сейчас дает показания по всей форме. Предупреждая вопрос, который был готов сорваться у меня с языка, майор Кондауров продолжил: Нет, и пальцем его никто не тронул. Это у нас не водится. Просто предупредили обер-ефрейтора, что если будет молчать, то снова свяжем и отнесем обратно в окоп к пулемету. Тут он мигом смекнул, что лучше здесь разговаривать, чем со своими офицерами объясняться.
Из документов, изъятых у пленного, и материалов допроса следовало, что батальон, в котором он служил, входит в состав 471го пехотного полка. Именно эта часть сменила подразделения, находившиеся ранее на данном участке. Через переводчика я задал обер-ефрейтору еще несколько вопросов. Он, часто моргая белесыми ресницами, торопливо отвечал, бросая испуганные взгляды то на меня, то на переводчика. Время от времени он вытирал рукавом слезы, бежавшие по впалым щекам.
Вот дурак, не выдержал кто-то из присутствующих, радоваться надо, что для него война кончилась, а он слезы льет.