А вот и папочка, гиенья отрыжка, явился-не запылился! оценила появление нового участника драмы Охаси. Отбросила потрепанную швабру, подбоченилась и с новым запалом мигом перенесла огневые действия на объект, показавшийся ей более подходящим. Вы только полюбуйтесь на это, люди добрые! Среди бела дня бедную женщину лишают любимого ток-шоу! Отбирают, можно сказать, последнюю связь с миром, луч в окошке! И кто?! Хулиганье малолетнее, чтоб ему пометом больной гиены питаться до старости! И куда смотрят его родители?!
Бела не подал вида, но внутренне содрогнулся: больше чем ругаться Охаси любила только смотреть на то, как ругаются другие. И если Хиюмарр перегрыз провод во время ее любимой передачи Скажите это им в лицо! то мало не покажется никому. Чираута еще мог бы с ней справиться, пожалуй, Чираута умел так молчать и смотреть, что затыкались самые скандальные полярники даже на Бирюзе, а до тамошних скандалистов Охаси как до Земли без гиперпривода. Но Чираута обещал вернуться только завтра, и, значит, до завтра Беле придется одному держать оборону на обоих фронтах. Молча. Разговаривать с Охасей бесполезно, это Бела уже давно усвоил. Чужие оправдания или извинения для нее как керосол для двигателя. Чужие ругательства и даже проклятия тоже. Такая уж она есть, Охаси эта. Ничего тут не поделаешь, только улыбаться и молчать.
Впрочем, с Хиюмарром разговаривать бесполезно тоже, и Великий Воин Великого Дома и еще более Великий повар полярной станции Бирюза Великий и Могучий Чираута не устает это повторять глупой тощей жопе, раз уж хумансы такие глупые, что с первого раза никак ничего запомнить не могут. Поле-поле до них доходит, эйш! Но такова вселенская справедливость: не могут же все иметь сразу все, да? Зато у хумансов задницы классные. Хоть и тощие. Подумаешь, тощие! Чираута их же не варить собирается!
А вот говорить с Хиюмарром нельзя, это даже тощей заднице должно быть понятно. Даже такой тощей, как у Белы.
На Хиюмарра можно только шипеть.
Бела сощурился. Зашипел пока еще просто так, без особого смысла, горло прочищая. Хиюмарр замер на столбе, перестал грызть край антенны, завертел лобастой башкой. Шипнул в ответ неуверенно, но с намечающейся агрессией. Махнул рукой, полоснув воздух длинными когтями пока еще бесприцельно, отмахнулся скорее.
Бела прокашлялся, свернул язык правильно и зашипел уже вполне осмысленно, со стрекотанием и нужными подхрюкиваниями в нужных же местах. Он терпеть не мог этого делать, особенно при ком-то, потому что знал, как нелепо и смешно выглядит с перекошенной рожей, оскаленными зубами и выпученными от натуги глазами. Да еще и губы дергаются, когда стрекотание добавлять приходится. А его часто добавлять надо, иначе смысл совсем плохой будет, не тот смысл, нужен который. Это Бела уже давно понял. А Охаси пускай себе смеется, Беле от этого не замерзнуть и не согреться. Ну и гиена с ней, с Охасей этой.
Только вот Охаси почему-то смеяться не стала. И когда он первый звук издал, и потом. И ничего говорить тоже не стала, хотя рот и раскрыла. Только отступила на шаг и руку к груди прижала.
Хиюмарр прижался боком квадратной башки к плоскости антенны, вздыбил дредлоки, поскреб клыками пластокс, снимая серебристую стружку. Стрекотнул
непримиримо. И еще глубже запустил когти в столб. В переводе на ирингийский язык жестов это выглядело бы как яростное мотание головой и скрещенные на груди руки. И, может быть, даже оттопыренный средний палец: Хиюмарр хоть и мелочь личиночная по яутским понятиям, без соображалки и понимания о всяком разном таком, чама-чама подобном, но этот зеленомордый внук гбахили наглец тот еще, с него станется. Бела бы не удивился.
Словно подслушав, о чем думает Бела, зеленомордый внук крокодилоподобного монстра издал громкое верещание, в котором Бела явственно услышал победные и даже почти издевательские нотки. Такого стерпеть было никак невозможно для порядочного ирингийца.
Бела напрягся, надул щеки, выпучил глаза еще сильнее и яростно заскрежетал горлом. Краем глаза он видел, что Охаси шарахнулась аж до самого забора, вжалась в него спиной. Она, возможно, и дальше бы шарахнулась, но забор оказался крепкий, на совесть ставленный. Но Бела на нее внимания не обращал. Вот еще! Обращать внимание на разных Охась, молчит и хорошо. Он на нее и не смотрел. Он на Хиюмарра смотрел пристально так, со значением. И продолжал скрежетать, сколько хватило воздуха. Потом вдохнул резко, с присвистом, и заскрежетал снова.
Хиюмарр забеспокоился. Заерзал по столбу, завертелся. Чираута говорит, что личинки яутов в этом возрасте видят только тепловые контуры и чужих взглядов тоже чувствовать не могут, но тут у Белы имелось свое мнение. И хотя он не собирался его отстаивать перед лицом станционного повара (пытался уже как-то, и ничем хорошим это не кончилось действительно, разве можно счесть чем-то хорошим, если тебя на две недели лишают вкуснейшей пилау с орехами и изюмом, и даже чабаки, восхитительнейшие нежнейшие чабаки, золотистые розочки из слоеного теста с медовым сиропом и кунжутом ты, истекая слюной и постанывая от неудовлетворенности, две недели видишь только во сне!), но и отказываться от собственного мнения тоже не собирался. Ибо давно убедился: шипение и скрежет, подкрепленные тяжелым намекающим взглядом, действуют на Хиюмарра во много раз эффективнее, чем просто шипение и скрежет какой угодно громкости и агрессивности.