У меня были даже собственные исследования относительно различных страданий, которые предшествуют, сопутствуют и следуют за тем или иным видом смерти.
Хорошо, говорите, сказал доктор недоверчивым тоном.
Легко доказать всякому, у кого есть хотя бы малейшие понятия о строении и жизненных силах нашего тела, продолжал г-н Ледрю, что сознание не полностью уничтожается казнью, и мое предположение, доктор, опирается не на гипотезы, а на факты.
Посмотрим, что это за факты.
А вот: во-первых, центр сознания находится в мозгу, не правда ли?
Вероятно.
Сознание может ведь сохраниться и при остановке мозгового кровообращения, при временном его ослаблении или частичном его нарушении.
Возможно.
Если же место способности сознавать находится в мозгу, то казненный должен сознавать свое существование до тех пор, пока мозг сохраняет свою жизненную силу.
Доказательства?
А вот: Галлер в своих «Элементах физики» в томе четвертом, на странице тридцать пятой, говорит: «Отсеченная голова открыла глаза и скосила на меня взгляд, потому что я тронул пальцем спинной мозг».
Пусть это говорит Галлер; но ведь Галлер мог ошибаться.
Хорошо, я допускаю, что он мог ошибаться. Обратимся к другому источнику. Вейкард в «Философствующем враче» на странице двести двадцать первой пишет: «Я видел, как шевелились губы человека, голова которого была отсечена».
Хорошо, но шевелиться еще не значит говорить
Подождите, мы дойдем до этого. Затем Земмеринг вон там стоят его сочинения, можете поискать утверждает: «Многие доктора, мои собратья, меня уверяли, что голова, отсеченная от туловища, скрежетала от боли зубами, и я убежден, что, если бы воздух циркулировал еще в органах речи, голова бы заговорила».
Ну, доктор, продолжал, бледнея, г-н Ледрю, я иду дальше Земмеринга; голова мне говорила, мне.
Мы все вздрогнули. Бледная дама поднялась на кушетке.
Вам?
Да, мне. Не скажете ли вы, что я сумасшедший?
Черт возьми! сказал доктор. Если вы уверяете, что вам самому
Да, я говорю вам, что это случилось со мной самим. Вы слишком вежливы, доктор, не правда ли, чтобы сказать мне во весь голос, что я сумасшедший, но вы скажете это про себя, и выйдет решительно одно и то же.
Ну что ж, расскажите, сказал доктор.
Вам легко говорить. Знаете ли вы, что то, о чем вы просите меня рассказать вам, я никому не рассказывал в течение тридцати семи лет с тех пор, как это со мной случилось; знаете ли вы, что я не ручаюсь за то, что во время рассказа не упаду в обморок, как случилось со мной, когда эта голова заговорила, когда ее умирающие глаза устремились на меня?
Разговор становился все более и более интересным, положение все более и более драматическим.
Ну, Ледрю, смелее, сказал Альет, расскажите это нам.
Расскажите-ка это нам, мой друг, попросил аббат Муль.
Расскажите, поддержал их шевалье Ленуар.
Сударь прошептала бледная дама.
Я молчал, но и у меня желание светилось в глазах.
Странно, произнес г-н Ледрю, не отвечая нам и как бы разговаривая сам с собой, странно, как события влияют друг на друга! Вы знаете, кто я? спросил он, обернувшись ко мне.
Знаю, сударь, ответил я, что вы очень образованный и умный человек, что вы задаете превосходные обеды и что вы мэр в Фонтене-о-Роз.
Господин Ледрю улыбнулся и кивком поблагодарил меня.
Я говорю о моем происхождении, о моей семье, сказал он.
О вашем происхождении я, сударь, ничего не знаю и с вашей семьей совсем незнаком.
Хорошо, слушайте, я вам все расскажу, и, быть может, сама собой сложится эта история, которую вы хотите знать и которую я не решаюсь вам поведать. Если это получится хорошо! Вы ее выслушаете. Если же нет не просите больше: значит, у меня не хватило духу ее рассказывать.
Все расположились так, чтобы удобнее было слушать.
Гостиная, кстати, была вполне подходящей для таких историй и легенд: большая, мрачная от тяжелых занавесей и наступивших сумерек; углы ее были уже совершенно погружены во мрак, между тем как места напротив дверей и окон сохраняли еще остаток света.
В одном из этих углов сидела бледная дама. Ее черное платье совершенно
терялось во мраке. Видна была только ее голова белокурая, неподвижная, откинувшаяся на диванную подушку.
Господин Ледрю начал:
Я сын известного Комю, физика короля и королевы. Мой отец, которого из-за смешной клички причислили к фиглярам и шарлатанам, был ученый школы Вольта, Гальвани и Месмера. Он первый во Франции занимался туманными картинами и электричеством, устраивал математические и физические сеансы при дворе.
Бедная Мария Антуанетта, которую я видел двадцать раз по приезде ее во Францию я был тогда ребенком, и она часто брала меня на руки и целовала, была без ума от него. Во время приезда своего в тысяча семьсот семьдесят седьмом году Иосиф Второй сказал, что он не видел никого интереснее Комю.
Вместе с тем отец мой тогда занимался также нашим воспитанием моим и моего брата. Он познакомил нас с тем, что знал об оккультных науках, сообщал нам массу сведений из области физики, гальванизма, магнетизма теперь они стали всеобщим достоянием, но в то время составляли тайну, известную немногим. Моего отца арестовали в девяносто третьем году за титул физика короля, но мне удалось освободить его благодаря моим связям с монтаньярами.