Так же хорош ли твой улов стихов подле Шаннона, Шура или у милой Ан-Лифи?
Все это славные реки. Таков был ответ. Все они при славных богах.
Но почему выбрал ты эту реку из всех?
Финегас улыбнулся ученику.
Что хочешь тебе расскажу, отозвался он, расскажу и про это.
Фюн сел у ног доброго учителя, руки его рассеянно перебирали высокую траву, и слушал он, развесив уши.
Было мне предречение, начал Финегас. Один многомудрый предсказал мне, что выловлю я Лосося Знания23 в водах Бойн.
И что тогда? увлеченно спросил Фюн.
Тогда я обрету Полное Знание.
А дальше? не унимался юнец.
Что же может быть дальше? отбрил поэт.
В смысле, что бы ты сделал с Полным Знанием?
Веский вопрос, с улыбкой заметил Финегас. Я бы ответил тебе, владей я Полным Знанием, но не прежде. Что стал бы ты делать, мой милый?
Я сочинил бы стихотворение, воскликнул Фюн.
Я тоже так думаю, сказал поэт, так было б и надо.
В благодарность за наставления Фюн взялся прислуживать учителю в доме его и, возясь по хозяйству нося воду, разжигая огонь и укладывая тростник на пол и на лежанки, раздумывал над всем, чему поэт его научил, и мыслил о законах метра, лукавстве слов и о нужде в ясном, отважном уме. Но и в тысяче собственных мыслей помнил он о Лососе Знания столь же ярко, как и наставник его. Фюн уже преклонялся пред наставником за ученость его, поэтический дар и по сотне других причин; но, глядя на Финегаса как на предреченного поглотителя Лосося Знания, Фюн преклонялся пред ним едва ль не за гранью меры. Само собой, наставника он и любил при этом не меньше за его неколебимую милость, за терпение и за готовность вразумлять и за это уменье.
Я многому у тебя набрался, милый наставник, благодарно промолвил Фюн.
Все, что есть у меня, твое, коли способен ты взять, ответил поэт, ибо все, что в силах ты взять, тебе можно, но не более. Бери потому в обе руки.
Может, ты поймаешь лосося, пока я рядом, с надеждой рассуждал юнец. Великое же будет событие! Ис восторгом вперялся Фюн вдаль, над травами, в грезах, какие ведомы мальчишескому уму.
Будем о том молиться, пылко ответил Финегас.
Вот в чем вопрос, продолжил Фюн. Как этот лосось набирает мудрость во плоть себе?
Над тайным омутом в тайном месте нависает орешник. Орехи Знания падают со Священного Куста в омут, плавают в нем, и лосось ловит их ртом и съедает.
Было б едва ли не проще, предположил юнец, найти Священный Орешник и съесть те орехи прямо с куста.
Не очень-то просто24, сказал поэт, но все равно не так: этот куст можно найти, лишь зная о нем, а знание это можно
то, что ты знаешь, изумленно проговорил Фюн. Что еще тебе про меня известно, милый учитель?
Известно мне, что я не сказал тебе правду, ответил, скрепя сердце, Финегас.
Что же сказал ты мне взамен?
Я сказал тебе ложь.
Нехорошо это, признал Фюн. Что же за ложь то была, учитель?
Я сказал тебе, что Лосось Знания должен был попасться мне согласно пророчеству.
Да.
И это правда я поймал рыбу. Но я не сказал тебе, что лосось полагался не мне, хотя и такое было в пророчестве, и умолчание это есть ложь.
Ложь невеликая, утешил его Фюн.
Не должна она сделаться больше, сурово ответил поэт.
Кому же положена рыба?
Положена рыба тебе, ответил Финегас. Положена Фюну, сыну Кула, сыну Башкне, и отдана будет ему.
Тебе будет половина рыбы, вскричал Фюн.
Ни кусочка и шкуры не съем, даже самого малого, с кончик малейшей кости, решительно молвил бард, трепеща. Ешь эту рыбу, а я посмотрю на тебя и восхвалю богов Подземного мира25 и всех Стихий.
Фюн съел Лосося Знания, и, когда рыба исчезла, громадная радость, покой и восторг вернулись к поэту.
Ах, сказал он, велика была схватка моя с этой рыбой.
Боролась она за жизнь? спросил Фюн.
Боролась, но не это имею я в виду.
Ты тоже съешь Лосося Знания, заверил его Фюн.
Ты его съел, воскликнул блаженный поэт, и раз ты подобное мне обещаешь, оно оттого, что ты ведаешь.
Я обещаю и ведаю, сказал Фюн, ты еще съешь Лосося Знания.
Глава одиннадцатая
Все, что мог, он от Финегаса перенял. Его обучение завершилось, пришло время испытать его и попробовать все остальное, что было у Фюна в уме и теле. Простился он с милым поэтом и отправился в Тару Королей.
Стояла пора Саваня26, и в Таре шло празднество, где собирались со всей Ирландии те, кто был мудр, или умел, или благородных кровей.
Вот какова была Тара, когда была она. Возвышался в ней укрепленный чертог Верховного короля, снаружи еще одно укрепление, в стенах которого четыре дворца поменьше, по одному на каждого из четырех королей окраин27; снаружи великий зал пиров, а вокруг всего священного холма в исполинской его шири возносились внешние бастионы Тары. Отсюда, из сердца Ирландии, шли четыре дороги на север, юг, восток и запад, а вдоль тех дорог, сверху донизу и по обе стороны Ирландии, перед Саванем неделю за неделей двигался бесконечный поток путников.
Вот веселая ватага пронесла великие сокровища украшать шатер владыки Мунстера. Вот, по другой дороге, едет чан из мореного тиса, громадный, как дом на колесах, влечет его сотня прилежных волов, а в чане эль, каким утолят жажду королевичи Коннахта. На третьей дороге ученые мужи Лейнстера, у каждого замысел в голове, из-за которого расстроится длав28 с Севера, а у южного отвиснет челюсть и станет ему неловко, и шагают они торжественно, каждый при лошади, что нагружена с горкой и вширь отчищенными от коры ивовыми или дубовыми щепами, изрезанными сверху донизу огамическими письменами; первые строки стихов (ибо записывать больше первой строки было преступлением перед мудростью), имена и даты владык, порядок законов Тары и подчиненных краев, имена мест и их значения29. На буром жеребце, что бредет себе мирно, быть может, едут битвы богов за две или десять тысяч лет; эта кобыла с изящной поступью и злыми глазами, может, гнется под грузом од, записанных на дубе, в честь семьи ее обладателя, да под тюками баек чудных, добавленных на всякий случай; а может, тот пегий конек сдает задом в канаву всю историю Ирландии.