За мир и единство Германии постоянно ратовал Кирхгоф (I, 2630). Он осуждал князей, которые ввергают страну в пучину междоусобных войн, неизбежно приводящих ко всеобщему опустошению (I, 31). В пример современным правителям он ставит князей минувших веков, стремившихся разрешать все споры мирным путем (IV, 6263). Описывая в ряде рассказов ужасы войны (III, 31-126; V, 174177 и др.), Кирхгоф призывает своих современников содействовать упрочению мира. «Верьте мне, говорит он, война это жестокий большой зверь. Чем больше его бьешь, тем свирепее он становится и тем больше наносит вреда» (IV, 94). Слова Кирхгофа были поистине пророческими. Прошло немного времени, и немецкие князья спровоцировали опустошительную Тридцатилетнюю войну, которая довела Германию до крайней степени падения.
Все эти выступления по вопросам, волновавшим современников, не могли не повышать общественного значения шванков. К тому же в этих незатейливых повестушках довольно широко отражалась жизнь Германии XVI века. Конечно, реализм шванков был еще достаточно примитивным. Только в редких случаях авторы поднимались до социальных обобщений. Однако обилие красочных бытовых деталей, сочный разговорный язык, занимательность фабулы придают шванкам большую живость. Повествовательный элемент в более поздних шванках развит гораздо сильнее, чем в коротких «прикладах» Паули, служивших прежде всего средством религиозно-нравственного поучения. Вместе с тем стремление во что бы то ни стало развлечь, позабавить читателя нередко увлекало авторов шванков на скользкий путь. Иные шванки крайне грубы и откровенно непристойны. Это касается главным образом сборников Якоба Фрея, Валентина Шуманна и особенно Михаэля Линденера, цинично смакующего детали любовных эпизодов, в то время как Йорг Викрам еще не выходит за пределы благопристойности и даже особо отмечает в обращении к «любезному читателю» отсутствие в книжечке всего того, что могло бы поразить целомудренный слух «порядочных, достойных женщин или даже девиц».
Йорг Викрам подчас вплетает в сборник шванков чувствительные печальные истории, так же поступают и некоторые из его последователей, использующие для этого сочинения итальянских новеллистов или современную хронику происшествий. У Монтана, например, наряду со скабрезными шванками можно найти трогательную историю (драматизированную впоследствии Гансом Саксом) о злополучной любви Изабетты («Дружок в дорожку», 37) или грустный рассказ о том, как Адам Штегман из Обернагена в Эльзасе убил двух детей, которых ему нечем было кормить (там же, 36).
Эти чувствительные истории образуют как бы переход к бюргерским романам Йорга Викрама, в которых автор делает знаменательную попытку преодолеть лубочный примитивизм и грубоватость современной немецкой прозы. Начав со старомодных повествований в духе народной книги «Прекрасная Магелона», Викрам в «Золотой нити» (1554) делает смелый шаг и изображает горячую любовь принцессы Ангелины и простолюдина Лейфрида, которая завершается, вопреки сословным предрассудкам и ограничениям, по воле автора счастливым браком. Памятным знаком любви молодых людей является золотая нить, которую пылкий Лейфрид вложил в рану под сердцем и носил в течение ряда лет и по которой Ангелина узнает в тяжело больном юноше, лишившемся сознания, своего дорогого возлюбленного.
В последующих своих романах Викрам патетически воспевает бюргерские добродетели, торжествующие над предрассудками и пороками феодального мира. Так, в «Зерцале юности» (1554) недостойному рыцарскому сыну, который низко падает и даже на время становится свинопасом, противопоставлен образцовый юноша бюргер, достигающий вершин славы и счастия. Идеальный образ, воплощавший бюргерские совершенства, намечен Викрамом и в его последней книге «О добрых и злых соседях» (1556). Герои Викрама изливают свои чувства в галантных письмах и монологах. Их украшенная речь далека от натуральной речи героев шванков, пересыпанной крепкими выражениями и забористыми словечками, пословицами и поговорками.
Заметным явлением немецкой прозы эпохи Возрождения были и так называемые «народные книги» XVXVI веков, появлявшиеся в печати без указания автора. Подчас они были как бы скомпонованы из различных шванков. Их было множество, они были весьма разнообразны по своему содержанию и неравноценны по художественным достоинствам. Обращенные к широкому читателю и весьма популярные в демократических кругах, не все они были собственно народными по своей социальной природе. Встречались среди них книги, представлявшие собой обработку средневековых рыцарских сказаний о высокой благородной
любви («Прекрасная Магелона» и др.). Это были трогательные красочные истории, привлекавшие наивного читателя своим романтическим пафосом.
Молодой Фридрих Энгельс в статье «Немецкие народные книги», которую он опубликовал в 1839 году в гамбургской газете «Немецкий телеграф», издававшейся Карлом Гуцковом, дал очень яркую характеристику этим книгам. И в начале XIX века почти все они пользовались в Германии значительной известностью. Ими увлекались немецкие романтики (И. Гёррес, Л. Тик и др.), введшие их в обиход европейской культуры. По мнению Энгельса, старинные народные книги еще не утратили своего значения. «Народная книга призвана развлечь крестьянина, пишет автор статьи, когда он, утомленный, возвращается вечером со своей тяжелой работы, позабавить его, оживить, заставить его позабыть свой тягостный труд, превратить его каменистое поле в благоухающий сад; она призвана обратить мастерскую ремесленника и жалкий чердак измученного ученика в мир поэзии, в золотой дворец, а его дюжую красотку представить в виде прекрасной принцессы; но она также призвана, наряду с библией, прояснить его нравственные чувства, заставить его осознать свою силу, свое право, свою свободу, пробудить его мужество, его любовь к отечеству».