123. Я вот от свекрови своей слышала. Одна баба родила парня да на второй день мыть его пошла. А воды-то в бане нет, она его на лавку положила, а сама за водой побежала. Приходит, а парнишка-то под лавкой лежит. Когда его достала, совсем не такой оказался, какой был. Они осиновое корыто сделали, сверху им ребенка накрыли и рубили до трех раз. Через день помер. Стало быть, ребенок подмененный был. А раз подмененный, то не жилец. (107)
124. Вот еще. Когда я сюда приехала, первый год жила, был у нас мужик один. Ох, не помню уж, как его зовут-то. Ну, он в чертей да колдунов не верил. Все отвечал: «Брехня это все. Ничего такого нет. Я, говорит, сам черт». Вот пошел он в баню однажды. А после двенадцати часов пошел. Потом сказывал: пришел к нему черт в виде дядечки. Он схватился с ним. Мужик-то сильный был. Черт-то его все на каменку метил бросить. Боролись, боролись, не смог черт его побороть. Размахнулся им да как бросит его в дверь, так косяк-то и вылетел. Мужик-от тот три дня лежал, без языка был. Только на четвертый день и отошел. (115)
ХОТЬ И НА ГУМНЕ, ДА НЕ ТОЛЬКО МОЛОТЯТРассказы о духах гумна и овина
126. Вот печка бегала за людьми. Печки топятся да бежат за людьми. Это ж на Святки тожо было. Печка бежит за девками: «Девка, иди на конь! Иди на конь!» А тут сани запряженные, гуляли Святки. Девка на сани набежала, на кобылу бросилась, дак померла на ей. Печка-то с гумна бежала. (17)
127. Я маленькая еще была. Мы по овинам-то лазали в Сусае-то, девки-то ворожили. Вон там рассказывали: он, грит, с овина-то все снопы повыкидывал, все. Я щас припомню мне было лет семь-восемь, в аккурат было Рождество. Девки пошли туда, залезли в этот овин-то, он, грит, такой чумазой вылазит. «Вы зачем сюда пришли?» А они, грит, бежать, а он за ними. Они кто с визгом, кто в обморок попадали там, а потом в деревне-то в аккурат какая-то свадьба была. Колокольчики-то побренчали, он исчез. Ой, они боялися! (14)
128. На овине тожо есть хозяин. Хозяин овина. Вот я ходил на овин, напрашивался, там идешь ночью ведь. «Пусти меня, хозяин овина, спаси меня. Я иду топить камницу». Камница там, как в бане черной, дымища. Люди-то его не видят, а ты знаешь, вот и напрашиваешься у хозяина, он с тобой не разговаривает. Всё ведь от старых людей взято. Видимо, раньше людям показывался. Он может в лошадь показаться. А если он тебя в овине-то невзлюбит, то он тебе рога покажет только, а сам не покажется. Это мне бабка, она бравенькая еще была, рассказывала. (13)
ВСЕ ЧЕРТИ ОДНОЙ ШЕРСТИРассказы о черте, сатане, дьяволе
130. У нас поговорка раньше все время ходила: «Идите-ка на луга, на озера, шуликины сегодня повезут шелк». Как-то один мужик к озеру пошел, идет и видит: мужик с возом. Этот подумал: «Господи, осоку везет!» Матёрушший воз. Он возьми да зачурай-де: «Чур-де, мое». Оказалось, не сено, шелк-де. Мужик если зачурал, дак попользовался, наверно, попользовался. (29)
131. Это я вам, девки, всю правду расскажу. Я ведь ей подруга была, Кате-то. Тожо лешак-от ее мучил. Раз как-то поехала с бабами зимой по дрова, Марья ишшо с нею была. Так ведь страх какой! как круг костра объезжать стали, оглобля вдруг сломалась. Марья ее всю дорогу ругала: «Зачем о бесе думаешь!» И при мне тоже было. Бабы ведь потом забоялись с ей ездить. Тут раз мы дрова рубили. А березняк кругом гнется, и чудно так: ветру-то нет. А собака с нами была, так ведь она на этот березняк лает и лает. После, как обратно домой ехать, Катя и говорит Машке так собаку звали: «Ты ведь, Машка, на беса лаяла!» (20)
132. У нас Тименская тут деревня, ты ее знаешь. У одной мужика взяли в армию. Его в трудармию забрали, а она об ём переживает. «Вот был бы Артёмушко, а то ведь мне надо жить как-то. Где-ко щас голодует всё, бедный».
И он по дороге через Орловскую к ей пришел. Вечером поздно. Мисяц был, светло, грит, светит. И чё-то об ём подумала, а он уж ухат ей: «Анфиса! Перевези меня!» Из-за реки перевези, дескать. Ну она радешенька: Артём-от пришел! И раз! со всех ног бросилась на реку, весло схватала и в лодку. Повезла его на свою сторону переводить. Смотрит: перед ней сидит, а тини нет. Так догадалась пометило, значит. Ну она вытерпела. Дьявол все равно не мог узнать, что она видела. Ведь она тожо в килях (кельях) была, воскресну молитву знала, раньше девы в килях шли молились, молодые были девчата, а потом, когда кили все разогнали, девы все вышли замуж. Когда на свой-от берег выехали, она у берега-то остановилась, воскресну молитву стала читать. Он говорит: «Хитра стерва! Ты бы мне в реке, я бы тебя перевернул». И всё потерялся. (13)
133. А Гавриловна, говорят, она все умела делать. Так она с окаянным жила, Гавриловна-то. Да, вот на кладбище стоит избушка, она там век прожила, эта старуха. И она с ним жила, с окаянным зналася. У нас была сестра учительницы, вот она и говорит: «Прошел слух, что Гавриловна на кладбище умерла». Тогда она еще не умерла, живая была. А я, говорит, я к ней ходила и там у ней ночь спала. Она, говорит, меня заставляла ночевать. Вот в двенадцать часов ночи она кругом закрылася и посадила меня. Ну у нее там, видно, западня и голбец. Посадила меня на голбец. Я, говорит, сижу на голбце, а западня вот. Открыла и говорит: «Вот щас пойдут люди из голбца, и твой Петро выйдет ты его только за рукав держи. Он остановится». Господи, говорит, сколько мужиков! Какой выйдет, тот и на улицу идет. И идут, и идут. И все Петра нету. Потом вдруг Петро вышел. Я, говорит, дернула за рукав он, говорит, в сторонку встал. А остальные все идут и идут, идут, и идут, и идут. Прошли, говорит, а она дверь закрыла, а Петро-то остался. «Ну, говорит, ложитесь, спите. Я, говорит, тут постелю постелю. Ложитесь, спите и разговаривайте. Будешь его провожать, так мне скажи, чтоб я за ним закрылася». И потом, видно, двенадцать часов прошло, дак она его проводила. Это она его присушивала, чтоб он с той жил. Он был заключенный, вольно поселенный. Отбывал тамака. И так он потом освободился с ней жил. Гавриловна умерла на русской печке. Совершенно голая, раздета. Язык вот так вот выставлен у нее, и вот так вот вбок. (3)