Сама праздничная площадь поражала невероятным сочетанием всевозможных увеселений. Соответственно и внешне она представляла собой красочный громкий хаос. Яркие, разношерстные одежды гуляющих, броские, необычные костюмы «артистов», кричащие вывески балаганов, качелей, каруселей, лавок и трактиров, переливающиеся всеми цветами радуги изделия кустарных промыслов и одновременное звучание шарманок, труб, флейт, барабанов, возгласы, песни, выкрики торговцев, громкий хохот от шуток балаганных дедов и клоунов все сливалось в единую ярмарочную какофонию, которая завораживала, возбуждала и веселила.
Заметим, что по тому же принципу соединения несоединимого или простого нанизывания отдельных, не связанных между собой кусков построено большинство жанров народного площадного искусства. Такова последовательность сцен в петрушечной комедии (не случайно кукольник, в зависимости от условий выступления, без ущерба для комедии мог какие-то сцены выбрасывать, изменять порядок их следования, вставлять эпизоды, заимствованные у коллег). Таков же способ соединения прибауток в репертуаре балаганных и карусельных дедов, у владельцев потешных панорам (райков), у вожаков ученых медведей. Таким же образом составлялись и программы балаганов, где представление
состояло из суммы отдельных номеров.
Естественно, специфика жанра каждый раз определяла, ограничивала выбор репертуара, художественных средств и способов исполнения. Однако (и это важно подчеркнуть) внутри многих жанров, как и ярмарки в целом, господствовала тенденция к совмещению как можно большего и разнообразного материала.
Эта особенность городского зрелищного фольклора отчасти помогает понять и широкое использование в выступлениях народных комиков гипербол и оксюморонов. Ими буквально пронизана словесная ткань, они же в большой мере определяют внешнюю форму и содержание представлений.
Возьмем балаганного деда. Он изображается молодым стариком. У него огромные лапти, борода, усы; на кафтане большие яркие нашивки, имитирующие заплаты. Он не разговаривает, а кричит. Прибаутки его, в чем легко убедится читатель, в том же стилистическом ключе.
Подобное же пристрастие к оксюморонным сочетаниям и гиперболе наблюдается в райке. Преувеличениями и алогизмами переполнена комедия о Петрушке, диалоги клоунов на раусах, балагурство разносчиков и ремесленников.
На крупные, известные гулянья «под горами» и «под качелями» съезжалось немало гастролеров из Европы (многие из них были содержателями балаганов, панорам) и даже азиатских стран (фокусники, укротители зверей, силачи, акробаты и другие). Иностранная речь и заморские диковинки были привычным делом на столичных гуляньях и больших ярмарках. Понятно, почему городской зрелищный фольклор представал нередко как своего рода смешение нижегородского с французским. Это и расположение в тесном соседстве и одновременное выступление русских и иноземных увеселителей; и сознательная ориентация на иностранный образец; и стремление выдать свое за чужое (вывески на балаганах и мастерских прекрасно иллюстрировали это: «Русский национальный театр живых картин, танцов и фокусов китайца Су-чу на русском деолекте со всеми китайскими причудами» ; «Портной был сам из Петербурга и на вывеске выставил: «Иностранец из Лондона и Парижа». Шутить он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным» ).
Добавим, что с балаганными зазывалами впервые нас познакомили итальянцы и французы. Первые русские зазывалы на балконах балаганов выступали в том же наряде Пьеро, отчего в народе их прозвали «мельниками». Однако довольно скоро они сменили этот костюм, приняв вид настоящего балаганного деда, очень похожего на традиционного старика святочного ряжения. В Петербурге середины XIX века Петрушка выступал вместе с итальянским Пульчинелло, и, даже став Петром Ивановичем Уксусовым или просто Ваней, он долго сохранял костюм своих европейских собратьев, кукольных шутов и дураков, мудрецов и забияк: остроконечный колпак, бубенцы, красный кафтан, обязательный горб и огромный нос. Иностранным влиянием или происхождением объясняется и традиционное начало раешного комментария к картинкам: «А это, андерманир штук, другой вид...»
Необходимо подчеркнуть еще одно немаловажное обстоятельство. Ярмарочное искусство не просто искусство, но и товар, подчиняющийся законам рынка.
Русская ярмарка и городское гулянье делили всех участников на поставляющих и потребляющих. Первые стремились как можно лучше сбыть свой товар, вторые как можно больше получить при меньших затратах. В этом смысле правомерно ставить вопрос о влиянии законов рынка на содержание и стиль ярмарочных увеселений. Отметим такую характерную черту городских зрелищных форм, как установка на необычное с обязательной опорой на известное, популярное, модное, ведь всякая коммерция требует нового, но одно новое не может существовать, оно не будет узнаваться и восприниматься. Поэтому столь велика в зрелищном фольклоре доля традиционного при закономерной тяге к неслыханному и невиданному. Особенность ярмарочных увеселений в том, что новое в них часто перерастало в необычное, даже в жульничество и обман, а традиционное в штампы и безвкусные повторы.