Косолапя, подошёл старшина Гречаников, поджарый, низкорослый, в пилотке (пограничную, с зелёным верхом, фуражку потерял в боях, пилотку снял с убитого армейца), козырнул:
Товарищ лейтенант! Заслон и резервная группа заняли боевые позиции!
Трофименко ответно козырнул:
Добро, старшина. Усиль наблюдение за дорогой, за немцами и за лесом, чтоб не прозевать ракету зелёного дыма.
Зелёную не пропустим, сказал Гречаников и, похоже, усмехнулся. И красные не пропустим Разрешите идти?
Иди.
И оба опять козырнули. Взаимно, так сказать. Может, смешно, но за это козыряние, отдание чести Трофименко держался цепко, как за нечто надёжное, спасительное, что ещё как-то связывает нынешнюю не разбери-поймешь жизнь-житуху с довоенной, где царили порядок, дисциплина, организованность и осмысленность. И он требовал, чтобы козыряли хоть ему, среднему командиру, о том, чтобы отдавать честь друг другу, речи не заводил, ибо это было бы, Трофименко понимал, не к месту. Но средний и тем более старший командный состав приветствовать обязательно и непременно.
Он посмотрел на опоясывающую холм оборону (поправил себя: не холм, а высота), на спящего Феликса Гороховского, и боец, будто от его взгляда, застонал, пробудился и встал, пошатываясь со сна. Нехотя и неловко вскинул пятерню к виску:
Товарищ лейтенант, разрешите занять свой окоп?
Занимай, сказал Трофименко. На сухарь, погрызи. И достал из полевой сумки сухарик.
Спасибо, товарищ лейтенант. Гороховский снова козырнул, хотя тут-то козырять, пожалуй, не было нужды.
Он приоткрыл запястье, на часах пять пятьдесят пять. Через пяток минут стрелковый полк начнёт движение. Сюда, на высотку, доносился усилившийся шум: скрип колёс, ржание, даже человеческие голоса видимо, что-то довольно зычно командовали. Да и ветерок оттуда, кажется, доносит и дыхание тех людей, людей полковника Ружнева, которых они здесь остались прикрывать
И два других заслона прикрывают. Пойдут ли по тем проселкам фашисты? Если пойдут, Трофименко надеется: заслоны скажут свое слово, ребята там проверенные, а в командирах он уверен, как в самом себе. Одну группу возглавляет сержант Антонов Порфирий, старослужащий, опытный, грамотный, чуваш из Чебоксар, земляк политрука Андреева. Во главе второй тоже старослужащий, сержант Давлетов Фёдор, башкир из-под Уфы, вообще-то добряк, но в бою злой, так и надо воевать только зло. На семнадцатой заставе, кстати, было много призванных из Чувашии, Удмуртии, Башкирии, из Марийской и Мордовской республик, да и сам Трофименко примерно из тех же краев, из-под Куйбышева, обрусевший хохол, в котором украинского осталась разве фамилия. Да А если немцы почему-либо не сунутся на те проселки, он стянет к себе и заслон Антонова, и заслон Давлетова, тогда здесь будет крепкий орешек, который фашистам придется разгрызать и, возможно, поломать при этом зубы. Так-то!
Товарищ лейтенант! возбуждённо закричал старшина Гречанинов откуда-то слева. Зелёная ракета!
Вижу! отозвался Трофименко, засёкший ракету зелёного дыма раньше других, едва она начала взлетать над лесом.
И все пограничники зашумели,
показывая пальцами в сторону восточной кромки леса: прочертив воздух, там повисла зелёная капля и затем потекла вниз, оставляя за собой дымный, со слабой прозеленью, след. И этот зеленовато-серый дымок ещё стоял некоторое время над лесными верхушками, слегка сносимый на запад, и стоял, не истаивая, в глазах лейтенанта Трофименко.
Словно очнувшись, он сиплым, осевшим баском крикнул Гречаникову, а значит, и всем пограничникам:
Старшина! Удвоить бдительность! Теперь будем поджидать фашистов! Предупреждаю: огонь по моей команде
И жадно, расплёскивая, отпил воды из горлышка трофейной фляги.
Дмитрий Дмитрич, ты должен идти впереди. Кому замыкать колонну, найдётся и без тебя
Комиссара поддержал и старший оперуполномоченный из особого отдела, но по-своему:
Хочешь показать: мол, я не трус, не стану первым выбираться на волю?
Начальник штаба полка помалкивал, давая возможность полковнику Ружневу самому всё решить. Как решит, так и будет. А он, начальник штаба, в точности все выполнит. На то он и штабист.
Комиссар полка был старшим политруком (накануне войны его предшественника в звании батальонного комиссара сместили за что, никто не ведал), особист и начальник штаба майоры, то есть все ниже по воинскому званию, чем Ружнев; но лишь начальник штаба выдерживал субординацию, комиссар полка и особист называли полковника по имени-отчеству и на «ты». Не то фамильярность, не то пренебрежение, не то покровительственность, не то чёрт знает что такое, как думалось начальнику штаба. Сам полковник строевая косточка к этому, впрочем, относился спокойно, будто вовсе не замечал. Ну, это его дело
Полковник Ружнев подытожил твёрдо, хотя и дёргая, словно контуженный, головой:
Как раз наоборот, товарищи. Найдётся кому первым выходить из окружения. А командир полка, как капитан с корабля, уйдёт последним. Лишь когда увижу, что все вышли, мой служебный долг будет выполнен, а моя партийная совесть будет чиста