- О, вижу, вас заинтересовала одна из наших самых старых фресок. В голосе экскурсовода слышались нотки уважения; похоже, он
решил, что Фигаро, по меньшей мере, какой-нибудь столичный меценат, влюблённый в историю. Сохранился, к сожалению, лишь фрагмент, но из надписей на дореформенной латыни можно понять, что здесь изображена канонизация леди Морганы Папой-Архипредателем. Сложно точно установить год создания фрески, но, как видите, Моргана Первая здесь без нимба. Но и это весьма любопытный момент в короне. Судя по всему, хозяин замка решил сохранить нейтралитет в Большой гражданской войне. Так делали многие в этих краях: основные сражения разворачивались далеко, а местной знати было откровенно безразлично, кто победит; они одинаково легко шли на сотрудничество и с Мерлином Первым и с Белым Конвентатом. Так что к тому времени, как Квадриптих победил, война эти края практически не затронула.
- Никогда не понимал, зачем нужна была вся эта история с канонизацией Морганы. Надо бы как-нибудь спросить у Арту... кхм! У профессора... м-м-м... Арчибальда.
- А, так это же совсем просто. Экскурсовод поднял руку в несколько театральном жесте, как бы разворачивая на фресках невидимое полотно. Мерлину Первому недостаточно было уничтожить Церковь как конкурирующий институт; ему нужно было уничтожить веру. А вера весьма забавная штука; её нельзя разбить молотками и переплавить на канделябры. Поэтому для начала, Артуру-Зигфриду понадобилась собственная святая. Святая, которая будет ходить по земле во плоти и творить чудеса, понимаете? Таковой и стала Леди Моргана. Её появление, а затем и канонизация вызывали внутренний церковный раскол: люди гораздо охотнее слушали осиянную ореолом славы святую деву, которую сопровождал ангельский хор вы же знаете, наверное, что метресса была очень хороша в искусстве иллюзий чем зажравшуюся церковную верхушку. Поэтому-то и началась Война Белого и Алого Крестов, в которой Церковь, фактически, уничтожила саму себя. Но главное было не в этом: в Моргану не нужно было верить. Она была настоящей, с ней можно было поговорить, и она занималась вполне себе рутинной управленческой бюрократией. А когда Первая Леди официально стала частью Квадриптиха, в голове у среднестатистического жителя новоиспечённого Королевства уже устаканился тот простой факт, что святые и чудеса обыденность. К тому же, обыденность, которую можно успешно использовать: как ни крути, а при Первом Квадриптихе Королевство росло, крепло и очень быстро развивалось. Колдовство, в отличие от молитв, реально решало проблемы: оно призывало дожди, поворачивало реки, защищало от ужасов ночи и лечило болезни. И вот когда святые переехали с небес на грешную землю, Церковь окончательно рухнула, превратившись в бессмысленный придаток светской власти... Экскурсовод немного помолчал, а потом, уже тише, добавил: Кое-кто из философов считает, что после этого в людских душах на месте Неба возникла пустота.
- Интересное заявление. Фигаро покосился на молодого человека в монашеском одеянии. А сами вы что думаете по этому поводу?
- Своего собственного мнения на этот счёт у меня нет. Экскурсовод улыбнулся. Но я вполне разделяю мнение Седрика Бруне, который в своих «Примечаниях к будущему» писал, что, на самом деле, пустота изначально присуща человеческой душе, а жизнь есть метания в попытках чем-то эту дыру заполнить. Кто-то заполняет её мусором, а кто-то умудряется создать в этой пустоте новую Вселенную со своими звёздами и чуждыми Сферами. Всё, если коротко, зависит от самого человека.
- Мда, пробормотал следователь, уж по заполнению пустот Бруне был мастак... Вы на кого учитесь, юноша? Если не секрет, конечно.
- Ну что вы, какой уж тут секрет. Экскурсовод рассмеялся. На инженера-алхимика. А тут, вот, подрабатываю, чтобы на жильё хватало.
Фигаро молча протянул юноше золотой империал. Тот взял монету без какого-либо выражения на лице, и, коротко поклонившись, сказал:
- Да благословит вас бог, о щедрый чужестранец! Ибо напоивший жаждущего и сам не умрёт от жажды!
Следователь захохотал, и полез в карман за вторым империалом.
Глава 4
Следователь ощутил лёгкое чувство дезориентации; оказалось, что экскурсия заняла у него, ни много ни мало, три часа. Не то чтобы он совсем не следил за временем, но пролетело оно совершенно незаметно.
После зрелищ, как обычно, потянуло на хлеб. Хотелось прямо сейчас завалиться в какую-нибудь местную ресторацию, и проверить, хороши ли местные повара настолько же, насколько и экскурсоводы. Но Фигаро решил стоически дотерпеть
до вечера, поскольку ему обещали чуть ли ни целый пир, и, как минимум, бочонок пива. Поэтому следователь повздыхал, подумал, да и отправился искать кладбище.
Вежливый старичок в шляпе-канотье, белой рубашке навыпуск и таких же белых штанах, что хмурясь, и что-то бормоча себе под нос, играл сам с собой в шахматы на скамейке у фонтана, объяснил, что, в принципе, до кладбища можно поймать некую «керосинку» (очевидно, имелась в виду регулярная керосиновая повозка, курсирующая по определённому маршруту), однако, «...если приезжий господин не торопится, то я бы рекомендовал вам спуститься с площади во-о-о-он на ту улицу, и пройтись вдоль обрыва к лестнице. Так вы и денежку сэкономите, и на виды полюбуетесь, а ходьбы там всего-то минут двадцать, ежели вашим ходом, да ещё с горки. А вот назад можно и керосинку взять, чтобы на гору не драться»