К каким выводам пришёл Калайдович?
Вопреки заверениям С.Н. Валка, Калайдович в примечаниях к очерку о Мусине-Пушкине указывал, что «по сличению пергаменного списка Правды Русской, сохранённого г. Председателем нашего Общества, можно утвердительно сказать, что издатели (речь идёт об издании 1792 года. А.Н.) имели основанием не сей, но другой список (выделено мною. А.Н.) и даже неизвестно, почему не приводили из первого вариантов, хотя оный, как известно, в 1792 году находился в руках графа Мусина-Пушкина». Свидетельство достаточно категорическое, в том числе и оговорка «как известно». Разгадку оговорки Калайдовича я нашёл несколькими страницами выше, где, тоже в примечании, сказано, что сборник был в руках Мусина-Пушкина, «как видно из объяснения слова изгой в Правде Русской, в коем издатели упоминают о расписании городском или Уставе о мостниках князя Ярослава».
Итак, сведения о знакомстве Болтина с этой рукописью оказалось всего лишь догадкой Калайдовича, отнюдь не подтверждённой Мусиным-Пушкиным. Если же учесть, что в руках издателей, как явствует из предисловия, был только один пергаменный список, который даже Калайдович не считал списком Пушкинским, то говорить практически не о чем. Разве что о Калайдовиче. Открыв Воскресенский список и найдя в нём сходство с изданием 1792 года, он поспешил объявить, что именно с этого списка ввиду текстуальной близости и было сделано упомянутое издание.
Но у Валка был ещё один, может быть самый серьёзный свидетель Н.М. Карамзин.
«Правде Руской» Карамзин посвятил целую главу во втором томе «Истории государства Российского» и многочисленные к ней примечания. Читая их, я не мог не согласиться с Валком, что для Карамзина в отличие от Болтина не существовало разницы между списками одного и того же исторического памятника, кроме как их исправность и древность. (5, 203) В руках Карамзина были, как он сам пишет, печатные списки, среди которых он выделяет «новый», то есть болтинское издание 1792 года, и два пергаменных Синодальный, древнейший, и другой, «также харатейный, имеющийся в библиотеке графа А.И. Мусина-Пушкина». Можно видеть, как удивляется и даже раздражается на издателей 1792 года историограф, отмечая почти в каждой статье если не прямую ошибку, то разночтение. И он абсолютно прав: ведь списки-то разные! Только вот почему же Карамзин, упрекая издателей в умышленных исправлениях, не обратился за разъяснениями к Мусину-Пушкину, в библиотеке которого находился список «Правды Руской» и откуда он его, по-видимому, брал для сверки?
Впрочем, из какой библиотеки? Которая существовала до пожара? Тогда необъяснима путаница со списками у Калайдовича. После? Но в том-то и дело, что после 1812 года никакой библиотеки у графа не было. Рукопись хранилась или у П.П. Бекетова, или в новой библиотеке Общества истории и древностей российских. Только оттуда и мог её получить Карамзин. Из Общества, а не от Мусина-Пушкина, который уже не участвовал в заседаниях, возобновившихся 9 февраля 1815 года, ровно за год до отъезда Карамзина в Петербург.
Путаница с пергаменными экземплярами «Правды Руской», один из которых был в руках графа в 1792 году, а второй в 1812 году, после чего он попал к П.П. Бекетову, произошла, по-видимому, оттого, что все причастные к этому делу лица довольствовались исключительно внешними признаками для идентификации списков. Никто не обращался за разъяснениями к самому Мусину-Пушкину ни Карамзин, ни Калайдович. Последний только отметил непричастность Пушкинского списка к изданию 1792 года, да и то после яркого и внешне аргументированного выступления Карамзина. Но к этому времени в правоте Карамзина, «Историей» которого зачитывались во всех кругах образованного российского общества, уже никто не сомневался. Д.Дубенский, первый издатель Пушкинского списка «Правды Руской», сменивший Калайдовича, на мнение своего предшественника не обратил внимания и с восторгом писал в предисловии к изданию: «кто усомнится, что таинственный пергаменный список писанный весьма древним почерком, полнейший, им (Болтиным. А.Н.) изданный, есть этот самый, ныне издаваемый, принадлежащий Императорскому обществу истории и древностей Российских?!»
Мнение Дубенского стало окончательным суждением.
Новое издание было осуществлено на достаточно высоком научном уровне. Оно показывало все отличия
публикуемого списка от текста болтинского издания. И когда позднее Н.В. Калачов обнаружил, что наиболее специфические варианты текста 1792 года отвечают вариантам одного только бумажного Воскресенского списка, это никого уже не интересовало: если издатели не сдержали своего обещания и поправляли текст, как утверждал Карамзин, то могли напечатать и не с пергаменного, а с бумажного Ослепление оказалось столь сильным, что, продолжая цитировать Карамзина, упрекавшего издателей 1792 года в несоответствии текста издания Пушкинскому списку, упрёки эти подтверждали списком Воскресенским! Сопоставляя, сравнивая отдельные части текста, отыскивая «выброшенные» или «вставленные» куски, я видел, что исследователи распоряжались текстом 1792 года с удивительной бесцеремонностью, в то время как сами обвиняли издателей в антиисторизме.