Взять! сказал Гутя.
Пудра и Витька прижали Серёжу к забору. Хотели повести насильно. А ему вдруг так обидно сделалось и такая злость нахлынула! Кулаки сами сжались.
Ладно, отпустите, вдруг распорядился Гутя. Дитя готово разрыдаться. Маму звать начнет.
Пудра заупрямился:
Не-а Пускай сказочку расскажет, тогда пустим. Это же тот сказочник. Он нам всю ночь про каких-то наездников мозги заправлял. У, потеха!
Видно, Пудра решил отомстить за Витьку, которого накануне вечером не захотели слушать ребята.
И сам Витька обрадовался:
Точно! Он трепался, будто лошадиной дивизией командовал! Ты, Гутя, не слыхал, не знаешь. Будто, как свистнет, так все кругом без памяти валятся.
Стыд и ярость взметнулись в Серёже! Он им тайну открыл, сказку доверил, а они!
А ну пустите! крикнул он с такой злостью, что «мушкетеры» отшатнулись.
Что случилось? раздался голос начальника лагеря. Совков подошел незаметно.
Ничего страшного, Тихон Михайлович. Самовольщик нервничает, объяснил Гутя. За пределами лагеря гулял, а теперь брыкается.
Совков повернулся к Серёже.
Кто позволил уходить из лагеря?
Глядя в землю, Серёжа сказал:
Я Костю провожал. Он мне сам разрешил.
Надо было у меня спросить Ладно, ступай.
Серёжа плечом отодвинул с дороги молчаливого Женьку и шагнул в калитку. Но злость и обида вдруг снова поднялись в нем. Он повернулся:
А они пусть лучше меня не трогают! Я под их скрипку танцевать не собираюсь!
Серёжа ожидал в ответ возмущения и угроз. Но «мушкетеры» промолчали, а Тихон Михайлович сказал почти ласково:
Ступай, ступай. Они не тронут. Я поговорю.
Они и правда не трогали Серёжу. Но в тот же день он увидел на своей подушке листок с карикатурой: кривоногий всадник сидел на брюхатой лошади и держался за хвост.
На следующий день вслед Серёже то и дело звонко ржали наученные «мушкетерами» малыши. К вечеру кое в чем разобрался, видимо, Димка и навел среди октябрятской братии порядок: ржание прекратилось. Но перед ужином к Серёже подошла Гортензия и, хлопая крашеными ресницами, заговорила:
Послушай, Каховский, у нас завтра костер. Ты не мог бы рассказать всему отряду свою сказку?
Какую сказку?
Ту самую, про которую все говорят. Про каких-то волшебников, говорящих верблюдов, лошадей
«Сама ты говорящий верблюд», подумал Серёжа. И спросил:
Кто вам сказал про эту сказку?
Падерин и Солобоев. А что?
Скажите им, что они болваны, четко произнес Серёжа.
А ты грубиян! Тебя по-хорошему просят, а ты
Вот в тот вечер Серёжа и написал домой письмо. Написал и бросил в фанерный почтовый ящик у пионерской комнаты.
А на другой день, на вечерней линейке, как гром среди ясного неба!
Впрочем, сначала линейка шла как обычно: рапорта, итоги, благодарности дежурным по кухне. Потом взял слово директор. Это было тоже привычно: он часто выступал на линейках.
На этот раз он говорил о тех, кто самовольно уходит из лагеря в лес, на речку, в поле. Невысокий, кругловатый, энергичный, он стоял у мачты с флагом и при каждом слове резко дергал устремленным вниз указательным пальцем словно кнопки нажимал или неумело печатал на большой пишущей машинке.
Слова директора были привычные и скучные:
Отдельные безобразные случаи превратились в систему Администрация будет вынуждена Есть меры, которые заставят нарушителей
Потом он передохнул и заговорил попроще:
Ну чего вам не хватает? Территория благоустроенная, аттракционы всякие. Порядок надоел? Так ведь порядок этот не назло вам, а чтобы избежать несчастных случаев. Вам бы все скакать, а мы, взрослые, отвечаем. Понимаете? От-ве-ча-ем! Совести у вас нет, вот что. Безобразничаете, а потом еще жалуетесь родителям. Приезжайте, мол, заберите отсюда, а то как в тюрьме
А кто жалуется? насмешливо спросили из рядов.
Да есть такие «Папа, приезжай, а то все плохо. На рыбалку нельзя, купаться нельзя» А тонуть можно, я спрашиваю?
Серёжа в первый миг почувствовал себя так же, как при стычке с «мушкетерами», когда они издевались над его сказкой. А потом стало ему тоскливо и очень одиноко. И уже ничего не боясь, он спросил:
Это вы про мое письмо говорите?
А что? ответил директор. Может быть, я говорю неправду?
Значит, вы его читали?!
Может быть, ты хочешь сказать, что я лгу? Я могу прочитать письмо
на линейке.
И тогда при напряженном молчании отрядов, в ясной вечерней тишине, когда не колышутся листья и флаги, все до единого человека услышали Серёжины слова:
Но ведь это подлость!
Понимаете, Алексей Борисович, я совсем не хотел нагрубить, сказал Серёжа. Ну нисколечко. Так получилось. Просто другого слова не нашлось. А он раскричался, конечно: «Хулиган, как ты смеешь! Раз тебе наши порядки не нравятся, убирайся из лагеря! Чтоб твоего духу здесь не было!» Ну, я сказал «хорошо» и ушел. С линейки ушел и хотел сразу на станцию идти, но уже поздно было, сумерки.
И страшновато, добродушно уточнил Алексей Борисович.
Ну да. Не потому, что вечер, я темноты не боюсь. Просто на станции стали бы спрашивать: куда один едешь ночью? В общем, я переночевал, а утром ушел. Хорошо, что чемодан был не на складе, а под кроватью: я его как раз взял со склада, чтобы рубашку сменить