Встал я утром ранехонько, нашел немножко винца, опохмелился, да и говорю бабе:
Баба, я седни пойду в кузницу, надо сошники товарить да начинать пахать.
Дак что? Ступай, будет уж пировать-то. Смотри-ко, все пашут, а у тебя сошники еще не готовы. И пошла, и пошла.
Я схватил скорее шапку да сошники и побежал, а она еще на дорогу-то напевает. До кузницы не шибко далеко, иду это я потихоньку, и всего-то версты с четыре; думаю: все равно день-то манить, а в голове-то не то чтобы шумит, а так неловко, ну знамо дело, с похмелья.
Вдруг, братец ты мой, нагоняет меня мужик на лошади, и мужик-то знакомый.
Садись, говорит, паря, подвезу.
Я сел и поехали. Едем да разговариваем. Подъехали к кабаку, мужик остановил лошадь:
Выходи, говорит, выпьем по стаканчику. Я привяжу, говорит, лошадь, да и иду за тобой.
Я вошел в кабак, выпил стаканчик, сижу дожидаюсь мужика, а его нет да и нет. Вышел из кабака, смотрю: ни мужика, ни лошади нет, их и след простыл. Ну, думаю себе, видно, неохота ему меня везти-то и обманул. И пошел я, братец ты мой, один; до кузницы недалеко, скоро дойду. Вот иду, смотрю: стоит солдат да и с ружьем.
Куда ты, говорит, черт серый, лезешь или не видишь, что здесь караул.
Что, думаю, за оказия, какой такой караул.
Да какой, спрашиваю, служба, караул-то тут?
Дурак, видишь, застава. Да ты, приятель, откуда?
А с Пельшины мы, говорю, будем.
Никакой я Пельшины не слыхал, где это такая Пельшина?
Да в Вологодской губернии.
По кой это черт тебя сюды-то несет?
В кузницу, я, служба, пошел, сошники наваривать.
Давно ли из дома-то?
А часа с три, не боле, будет.
Ну, дак скоро эко тебя леший нес! Ведь ты пришел в Казань, верст триста за Москву, будет это Казань-то, говорит солдат.
Вот-то, думаю, раз, и взаправду меня черт носил. А служивый хохочет, ему что? Не пахать и ладно, отстоял свои три часа, да и в казармы. А мне до Пельшины далеко. Расспросил я служивого, как мне пробраться домой и пошел. Думаю себе, хоть и не так скоро, как черт меня нес, а все-таки дойду.
Иду это я себе потихоньку, вдруг догоняет меня тройка, ямщик едет порожнем.
Садись, говорит, подвезу.
Я сел, едем потихоньку, приехали в Москву, все, как следует, да прямо к трактиру. Приходим в комнату, все, как следует, трактир дак трактир и есть, как и у нас в Кадникове. Ямщик заказывает чаю, принес нам половой приборы.
Дайте-ко нам, ямщик говорит, полумерок водки. Принесли и водку, рюмки, все, как следует. Ямщик наливает рюмку.
Пей, говорит.
Нет, брат, ты начинай.
Тот выпил, наливает другую. Я взял рюмку, хочу пить, да и перекрестился.
Как, братцы вы мои, перекрестился, так ни Москвы, ни трактира, ни ямщика и не стало, а сижу я на елке, и еловая шишка в руках. А деревня-то наша и видна с елки-то.
Дак вот какую штуку сыграл со мной леший. Да, скоро же он, ребята, и носит, а кажись, и ехали-то тихо.
Я ПОХЛЕЩУ ТЕБЯ ВЕРШИНАМИ БЕРЁЗ!
Здесь встретил он одинокую женщину, которая мучилась родами. Он помог ей разрешиться от бремени. Она попросила у него русского хлеба. Он дал ей кусочек.
В полночь послышался необыкновенный шум в лесу.
Это мой муж идет, говорит родильница. Спрячься на печку.
Едва успел спрятаться мужик, как в избу вошел седой старик в белом балахоне, в лаптях и берестяной шапке. Взглянул он на печь и говорит:
А, приятель, попался! Ты мне все глаза выхлестал: куда бы ни поехал, все хлещешь по мне кнутом... Слезай-ка с печи, я похлещу тебя вершинами берез, так не будешь впредь хлестать без нужды по чем попало!
Но жена хозяина вступилась за мужика:
Не тронь его, он помог мне разродиться и дал русского хлеба.
Ну, хорошо, что помог моей жене, а не то худо бы тебе было, сказал старик.
Нетрудно догадаться, что это был леший, а жена его русская девка, проклятая своею матерью.
ХА-ХА-ХА, КОГО ВЕДЁШЬ?
Дожидайся!
А он мне сказал:
Иди скорее-то!
Делать нечего уж мне: я так все поле за ним бегом и пробежала. Уж заосечье пойдет, а он все бежит. Я уж, грешная, молиться стала ему, чтобы потихоньку шел-то. Вдруг кто-то в лесу спросил со смехом:
Кого ведешь-то?
А он как схахатнет:
Ха-ха-ха-ха, кого ведешь? Параню!
Как сказал это слово, так и сделался большой-пребольшой и пошел по лесу, а сам все хахает да ладонями хлопает. Я вижу, что меня леший обвел, и пошла к дому.
Иду, а сама все по сторонам гляжу, думаю, не увижу ли где батька. К деревне уже стала подходить... Погляжу, а батько уж луг докашивает.
ВИДНО, БЕРЕЗНЯК ЭТОТ ЕГО...
Лавруш, слышишь?
Слышу, говорит, кто-то поет.
Слов разобрать не можем, а голос слышим. Ну это так и оставили, мало ли кто поет. Прошли немножко, видим березняк, такой хороший.
Давай, говорю, Лавруш, подерем
этот лык.
Он отошел эдак в сторону от меня, срубил березу, дерет себе лыка, я тоже. Вдруг как закричит во все горло, я испугался, да к нему, ну бежать. Прибежал, спрашиваю:
Что ты, Лавруш?
А он и слова выговорить не может, только молчит. Еле-еле пришел в себя и говорит:
Пришла, говорит, ко мне девка, высокая, белая, косы распущены, дак как схватит меня рукой за галстук (шарф) и галстук сорвала.