Ну что ж, сказал штурман, возьму его на себя. Он летит сегодня?
Сегодня не будет полетов, сказал Адмирал. Видел, какая погода? Верхушки деревьев словно в вате.
Пойду поговорю с ним.
Не этого я для тебя добивался, сказал Адмирал. Но поговори, если хочешь. Увидишь, я прав, Ромер и тот был меньше отмечен.
Ты тоже отмечен. Посмотри на себя.
О, я совсем другое дело, сказал Адмирал, погладив свой шрам.
Штурман поднялся и вышел вместе с Адмиралом. Туман быстро окутал все вокруг. Он укрывал землю и приглушал все звуки. Точно сквозь запотевшие стекла, смутно угадывались круглые спины соседних бараков. Штурман вздохнул свободнее. Сегодня вечером тревоги но будет, и огромные машины RAF замрут, точно доменные печи, оставшиеся без кокса. На несколько часов летчики смогут располагать своим временем. В сумерках они шумными толпами покинут соседние базы и кто в автобусах, кто на велосипедах ринутся в ближайший городок. Будут распивать пиво и виски в барах и сходят в кино, чтобы отпраздновать передышку.
Я тебя покидаю, сказал Адмирал. Пока. Штурман повернулся к нему и следил, как медленно растворяется в тумане силуэт Адмирала. У Адмирала на душе тоже было легко. Он тихонько мурлыкал. Верно, думал: «И на том спасибо» Штурман в нерешительности бродил среди домиков, пока наконец не увидел на одной из дверей визитную карточку пилота, которого искал. Он постучал. Пилот был дома и писал письмо. В комнате было очень жарко, и он сидел без куртки.
Я тебе помешал?
Нет, ответил пилот, напротив. Входи. Рад тебя видеть. Садись.
В такую погоду чувствуешь себя спокойнее. Ты никуда не собираешься?
Нет, сказал пилот. Сочиняю письмо жене, хотя не знаю, доходят ли вообще до нее мои письма. Я посылаю их через Красный Крест, которому иногда удается доставить письма на материк, но особых иллюзий я не питаю. А временами я начинаю бояться, как бы там не узнали, что я здесь, и не стали мстить семье. И все же не писать я не могу и стараюсь завуалировать все, как умею. Это нелегко.
Пилот спрашивал себя, зачем пришел к нему штурман. Они были мало знакомы и, встречаясь в столовой, обменивались незначительными фразами.
Пилот был высокого роста, его коротко остриженные светлые волосы начинали лысеть на макушке. До войны он был инженером. Школу пилотажа он прошел в Англии. У него было красивое лицо, грустное и усталое, и блуждающий взгляд.
Это твоя жена? спросил штурман, показывая на фотографию, стоящую на столе. Взгляд пилота загорелся.
Знаешь, мы почти никогда не расставались. А если назначали свидание, я становился в сторонке, поджидая ее. Когда она подходила, я следил за ней взглядом, оценивая, точно чужую женщину, и говорил себе:
«Она самая красивая, и она твоя жена. Тебе повезло». И тогда подходил к ней.
Ты и теперь так же любишь ее, сказал штурман.
Я не могу себе представить жизнь без нее. А ты, спросил пилот, ты разве не любишь свою жену?
Да у меня никого нет, сказал штурман.
Мне жаль тебя.
Не стоит. Мне кажется, я чувствую себя менее несчастным, чем ты. Скорее, мне повезло.
Да, во время этой катастрофы.
Пожалуй, так.
Ты будешь еще летать?
Да, сказал штурман. Поэтому я и зашел к тебе. Я хотел бы летать с тобой.
Пилот удивленно посмотрел на него:
У меня ведь есть штурман.
Просто мне пришла в голову эта мысль.
Спасибо, сказал пилот. Любой командир был бы счастлив, что такой парень, как ты, захотел летать с ним. И все же, добавил он, отвернувшись, меня удивило бы, если б тебе это разрешили. В штабе меня не считают хорошим пилотом.
Я знаю, сказал штурман. В штабе мало что понимают.
Ты в курсе? Штурман кивнул.
В курсе того, что со мной?
Слышал от Адмирала, сказал штурман. Люсьен рассказал ему, что ты плохо видишь посадочные огни.
Уже?
Пилот резко отодвинул стол и шагнул к штурману. От волнения его красивое лицо, за минуту до этого такое оживленное, потемнело.
Значит, всем это известно? спросил он в отчаянии. И все будут на меня коситься? Ты же знаешь ребят, продолжал он. В столовой перед яичницей с беконом и кружкой пива, пока не объявлена тревога, они строят из себя великих героев. Послушать их они никогда не знали страха. Может показаться, что все они отчаянные вояки, рвутся вперед под барабанный бой и не думают ни о чем, кроме наград. А я вот думаю о своей жене и хочу вернуться к ней. С огнями у меня это случалось дважды. В первый раз я не придал этому особого значения. Я подумал, что стоит густой туман. Но когда я приземлился и заговорил о тумане, весь экипаж посмотрел на меня так, словно я сообщил, что по дороге мы встретили далай ламу. «Какой туман?» удивились они. Я молчал. Я чувствовал, что тут что-то неладно, вспомнил, что туман был какой-то странный, и решил, что просто устал. В другой раз я из осторожности обратился ко второму пилоту. Спросил, хорошо ли он видит огни. Он сказал, что видит. Я попросил его подсказывать мне и кружил почти вслепую, пока вдруг не увидел прямо перед собой посадочную полосу, точно ночью после долгой дороги возник передо мной столичный проспект.
Ты был у врача?