Именно эти стихотворения и привлекли первых русских переводчиков Теннисона. Напомним, то было время (1860-е годы), когда от поэзии требовали прежде всего прямой пользы и облегчения народных страданий.
Особенно повезло в России «Леди Кларе Вир де Вир», прекрасной и надменной аристократке, которой автор советует оставить в покое своих несчастных поклонников и отправиться «в народ» учить детей грамоте, шитью и полезным ремеслам. Это стихотворение переводилось на русский язык трижды: кроме А. Плещеева, еще О. Михайловой и Д. Мином.
Лишь к концу века подуло иным ветром, и книги Теннисона открылись совсем на других страницах. Дело дошло наконец до стихов символических и пророческих. Характерен выбор Бальмонта: «Кракен», «Волшебница Шалот», «Вкушающие лотос», «Странствия Мальдуна». Вышли отдельным изданием «Королевские идиллии» в переводе О. Чюминой.
Но самым знаменитым в России стихотворением Теннисона стала «Годива». Баллада, основанная на старинном предании о доброй леди Годиве, которая, чтобы спасти земляков от непосильных поборов, согласилась проехать нагой по улицам своего города. В этом стихотворении счастливо сошлись туманный средневековый колорит и позитивное «народническое» содержание. «Годива» угодила всем: и некрасовскому «Современнику» 1859 года (перевод М. Михайлова), и эстетам Серебряного века (перевод И. Бунина, 1906). Недаром Осип Мандельштам через много лет вспоминал в стихотворении «С миром державным я был лишь ребячески связан»:
Не потому ль, что я видел на детской картинке
Леди Годиву с распущенной рыжею гривой,
Я повторяю еще про себя под сурдинку:
Леди Годива, прощай Я не помню, Годива.
Бороться и искать, найти и не сдаваться!
В конечном итоге «все оправдалось и сбылось». Он прошел и медные трубы славы, и посмертное непонимание. Весы выровнялись, роли определились. Великий поэт узнается по тому, сколь прочным звеном он входит в цепь родного языка
Martin, R. В. Tennyson: The Unquiet Heart.P. 264265.
и поэзии. Альфред Теннисон прочное звено. Истинная предтеча символистов, сновидец, путешественник по золотым мирам прошлого, предвестник будущего.
Он поет о том, каким будет мир,
Когда годы и время пройдут.
I
THE POETS SONG
The rain had fallen, the Poet arose,
He passd by the town and out of the street,
A light wind blew from the gates of the sun,
And waves of shadow went over the wheat,
And he sat him down in a lonely place,
And chanted a melody loud and sweet,
That made the wild-swan pause in her cloud,
And the lark drop down at his feet.
The swallow stopt as he hunted the fly,
The snake slipt under a spray,
The wild hawk stood with the down on his beak,
And stared, with his foot on the prey,
And the nightingale thought, I have sung many songs,
But never a one so gay,
For he sings of what the world will be
When the years have died away.
ПЕСНЯ ПОЭТА
Ливень схлынул, и вышел Поэт за порог,
Миновал дома, городской предел,
Ветерок подул от закатных туч,
Над волнами ржи, как дрожь, пролетел.
А Поэт нашел одинокий холм
И так звонко, так сладко песню запел
Дикий лебедь заслушался в небесах,
Наземь жаворонок слетел.
Стриж забыл на лету догонять пчелу,
Змейка юркнула в свой приют,
Ястреб с пухом жертвы в клюве застыл,
Он скорей растерян, чем лют;
Соловей подумал: «Мне так не спеть,
На земле так, увы, не поют
Он поет о том, каким будет мир,
Когда годы и время пройдут».
Г. Кружков
MARIANA
Mariana in the moated grange Measure for Measure
With blackest moss the flower-plots
Were thickly crusted, one and all:
The rusted nails fell from the knots
That held the pear to the gable-wall.
The broken sheds lookd sad and strange:
Unlifted was the clinking latch;
Weeded and worn the ancient thatch
Upon the lonely moated grange.
She only said, My life is dreary,
He cometh not, she said;
She said, I am aweary, aweary,
I would that I were dead!
Her tears fell with the dews at even;
Her tears fell ere the dews were dried;
She could not look on the sweet heaven.
Either at morn or eventide.
After the flitting of the bats,
When thickest dark did trance the sky,
She drew her casement-curtain by,
And glanced athwart the glooming flats.
She only said, The night is dreary,
He cometh not, she said;
She said, I am aweary, aweary,
I would that I were dead!
Upon the middle of the night,
Waking she heard the night-fowl crow:
The cock sung out an hour ere light:
From the dark fen the oxens low
Came to her: without hope of change,
In sleep she seemd to walk forlorn,
Till cold winds woke the grey-eyed morn
About the lonely moated grange.
She only said, The day is dreary,
He cometh not, she said;
She said, I am aweary, aweary,
I would that I were dead!
About a stone-cast from the wall
A sluice with blackend waters slept,
And oer it many, round and small,
The clusterd marish-mosses crept.
Hard by a poplar shook alway,
All silver-green with gnarled bark:
For leagues no other tree did mark
The level waste, the rounding gray.
She only said, My life is dreary,
He cometh not, she said;
She said, I am aweary, aweary,
I would that I were dead!
And ever when the moon was low,
And the shrill winds were up and away,
In the white curtain, to and fro,
She saw the gusty shadow sway.
But when the moon was very low,
And wild winds bound within their cell,
The shadow of the poplar fell
Upon her bed, across her brow.
She only said, The night is dreary,
He cometh not, she said;
She said, I am aweary, aweary,
I would that I were dead!
All day within the dreamy house,
The doors upon their hinges creakd;
The blue fly sung in the pane; the mouse
Behind the mouldering wainscot shriekd,
Or from the crevice peerd about.
Old faces glimmerd thro the doors,
Old footsteps trod the upper floors,
Old voices called her from without.
She only said, My life is dreary,
He cometh not, she said;
She said, I am aweary, aweary,
I would that I were dead!
The sparrows chirrup on the roof,
The slow clock ticking, and the sound
Which to the wooing wind aloof
The poplar made, did all confound
Her sense; but most she loathed the hour
When the thick-moted sunbeam lay
Athwart the chambers, and the day
Was sloping toward his western bower.
Then, said she, I am very dreary,
He will not come, she said;
She wept, I am aweary, aweary,
Oh God, that I were dead!