Алексей Вязовский, Дмитрий Чайка Бригадир
Глава 1
Хлыст закашлялся и сплюнул кровь в миску. Братва придвинулась ближе, и по рукам пошли кружки с чифирем. Пили аккуратно, по чуть-чуть. Только из кружки Хлыста не пил никто. Страшно! Нестарый еще мужчина был истерзан нелегкой жизнью. В тюрьме, среди таких, как он, долгожителей не бывает. Худое лицо с ввалившимися щеками изрезали ранние морщины. Оно уже приобрело прозрачную восковую бледность, как всегда бывает у тех, кому суждено вот-вот оставить этот мир. Нос заострился, а лоб покрыли мельчайшие бисеринки пота. И только глаза на нем еще жили своей жизнью. В них светился недюжинный ум, мудрость того, кто решал судьбы других, и глухая тоска.
Первый раз заехал на малолетку в 82-м, прохрипел Хлыст. За девчонку знакомую вступился на улице, ее уже в кусты после дискотеки тащили. Я же боксер был. Силы много, а дури еще больше. А терпила затылком о бордюр, и наглухо. Папа прокурор постарался, и здравствуй зона Девчонка та про попытку изнасилования на суде ни слова не сказала мол, и не было ничего. Как откинулся, назад заехал почти сразу. Жили совсем плохо, думал матери помочь. Разбойное нападение впаяли. Помог вот А вышел прямо в тот день, когда Союз развалился. Как сейчас этот день помню. Стоял я тогда у калитки и радио с открытым ртом слушал. Словно небо мне упало на голову. Думал, быть такого не может. Я же никаких перестроек и не видел толком. Ан нет! Сами знаете, новые времена наступили, бери, что плохо лежит. Да только не понял я тогда, как поступить нужно. Потому и сжег свою жизнь как спичку.
Хлыст откинулся на койке и смежил глаза. Тонкие, синюшные пальцы, сплошь покрытые татуировками, перебирали четки из хлеба, затвердевшего до каменного состояния.
Всего полгода на воле побыл. Устроился на работу, думал завязать. Даже женился. А потом Сразу на восьмерик заехал. Там, во время третьей ходки меня и короновали. Вся моя жизнь с тех пор тюрьма и воровской закон. И жизнь закончилась, и закона больше нет. Воры ссучились и барыгами стали, корона воровская покупается, как картошка на рынке. Черт поганый, который ни дня на нарах не сидел, законником себя объявляет. Жулики активистами становятся, барыги авторитетами, а авторитеты барыгами. Все с ног на голову встало. И зачем жил, спрашивается
Кашель усилился, Хлыст скрючился, а глаза его потухли.
Зовем лепилу, принял решение сиделец по кличке Румб. Крупный, седой бродяга начал первым стучать в дверь палаты тюремной больницы. К нему присоединились еще четверо.
Что надо? в кормушку заглянул врач в халате, который когда-то был белым Что шумите?
Хлыст помирает! Чего смотришь? Сделай что-нибудь!
В реанимацию везите! лениво крикнул врач охране.
На его обрюзгшем испитом лице навсегда застыла маска гадливого недоумения. Чего, мол, я в этой грязи вожусь! Тут он был царь и бог. Он был тем, кто даровал бродяге счастье полежать в больничке, и тем, кто этот бесценный дар мог отнять. Лепила это не вертухай. Лепила всесилен и, в отличие от охраны, пользуется среди воровского люда некоторой толикой уважения.
Каталка заехала в пустую, до потолка облицованную кафелем палату. Хлыст, истощивший свои силы в предыдущем разговоре, лежал недвижим. Его тощая грудь, ребра которой были обтянуты тонкой, прозрачной кожей, поднималась в редком хриплом дыхании.
Что это такое клокочет, Станислав Валерьевич? испуганно спросил молоденькая медсестричка. Ее неведомо каким ветром занесло в глухую таежную дыру сразу после училища.
Отек легких это, Машенька, равнодушно ответил врач. Посмотрите на него. Facies Hippocratica. Маска Гиппократа. Классика! Как в учебнике.
Умрет? сестричка прикрыла рот рукой, а врач посмотрел на нее сочувственно.
Мы все когда-нибудь умрем, Машенька, сказал он, неторопливо и вальяжно раскрывая дефибриллятор. Кто-то раньше, кто-то позже
Это же человек! воскликнула девчонка, совершенно по-бабьи всплеснув руками. Он умирает. Его спасать надо!
Кто человек? удивленно посмотрел на нее из-под очков доктор. Он человек? Вы, Машенька, глубоко заблуждаетесь. Не человек он. И мы с вами для него не люди.
Кто же он тогда? изумленно посмотрела на него девчонка.
Волк он, вздохнул врач. Волк-одиночка. А мы с вами для него еда. Не дай вам бог встретить такого ночью одной на безлюдной улице. Сожрет ведь и косточки выплюнет. Так он прожил всю свою жизнь. А теперь вот умирает. И не заплачет по
нему никто, и на могилу никто не придет. А через неделю не вспомнят его даже те, кто за него сейчас в палате глотку рвал. Потому что они такие же одиночки, как и он, хоть и кажутся стаей. Электроды смажьте, Машенька. Мы должны провести реанимационные мероприятия, и мы их с вами сейчас проведем. Хотя толку от них
Врач равнодушно махнул рукой и покрутил ручку аппарата, выставляя минимальную мощность.
Разряд!
Боль выгнула дугой тощее, покрытое рисунками тело. Лепила оказался прав, ведь он работал тут уже двадцать лет. Смерть обмануть нельзя, и сегодня она пришла за человеком, который всей своей жизнью приближал ее приход.
Ну вот! врач посветил фонариком в зрачок пациента и удовлетворенно произнес. Что и требовалось доказать. Смотрите, Машенька, глазной рефлекс отсутствует. Накройте-ка вы его простынкой. Все же божья душа, хоть и пропащая.