Потирая руки и весело улыбаясь, Лихарев прошелся по комнате и опять заговорил о женщинах. Между тем зазвонили к заутрене.
Господи! заплакала Саша. Он своими разговорами не дает мне спать!
Ах, да! спохватился Лихарев. Виноват, дружочек. Спи, спи Кроме нее, у меня еще двое мальчиков есть, зашептал он. Те, сударыня, у дяди живут, а эта не может и дня продышать без отца. Страдает, ропщет, а липнет ко мне, как муха к меду. Я, сударыня, заболтался, а оно бы и вам не мешало отдохнуть. Не угодно ли, я сделаю вам постель?
Не дожидаясь позволения, он встряхнул мокрый салоп и растянул его по скамье, мехом вверх, подобрал разбросанные платки и шали, положил у изголовья свернутое в трубку пальто, и все это молча, с выражением подобострастного благоговения на лице, как будто возился не с женскими тряпками, а с осколками освященных сосудов. Во всей его фигуре было что-то виноватое, конфузливое, точно в присутствии слабого существа он стыдился своего роста и силы
Когда Иловайская легла, он потушил свечку и сел на табурет около печки.
Так-то, сударыня, шептал он, закуривая толстую папиросу и пуская дым в печку. Природа вложила в русского человека необыкновенную способность веровать, испытующий ум и дар мыслительства, но все это разбивается в прах о беспечность, лень и мечтательное легкомыслие Да-с
Иловайская удивленно вглядывалась в потемки и видела только красное пятно на образе и мелькание печного света на лице Лихарева. Потемки, колокольный звон, рев метели, хромой мальчик, ропщущая Саша, несчастный Лихарев и его речи все это мешалось, вырастало в одно громадное впечатление, и мир
божий казался ей фантастичным, полным чудес и чарующих сил. Все только что слышанное звучало в ее ушах, и жизнь человеческая представлялась ей прекрасной, поэтической сказкой, в которой нет конца.
Громадное впечатление росло и росло, заволокло собой сознание и обратилось в сладкий сон. Иловайская спала, но видела лампадку и толстый нос, по которому прыгал красный свет.
Слышала она плач.
Дорогой папа, нежно умолял детский голос, вернемся к дяде! Там елка! Там Степа и Коля!
Дружочек мой, что же я могу сделать? убеждал тихий мужской бас. Пойми меня! Ну, пойми!
И к детскому плачу присоединился мужской. Этот голос человеческого горя среди воя непогоды коснулся слуха девушки такой сладкой, человеческой музыкой, что она не вынесла наслаждения и тоже заплакала. Слышала она потом, как большая черная тень тихо подходила к ней, поднимала с полу упавшую шаль и кутала ее ноги.
Разбудил Иловайскую странный рев. Она вскочила и удивленно поглядела вокруг себя. В окна, наполовину занесенные снегом, глядела синева рассвета. В комнате стояли серые сумерки, сквозь которые ясно вырисовывались и печка, и спавшая девочка, и Наср-Эддин. Печь и лампадка уже потухли. В раскрытую настежь дверь видна была большая трактирная комната с прилавком и столами. Какой-то человек, с тупым, цыганским лицом, с удивленными глазами, стоял посреди комнаты на луже растаявшего снега и держал на палке большую красную звезду. Его окружала толпа мальчишек, неподвижных, как статуи, и облепленных снегом. Свет звезды, проходя сквозь красную бумагу, румянил их мокрые лица. Толпа беспорядочно ревела, и из ее рева Иловайская поняла только один куплет:
Гей, ты, хлопчик маненький,Бери ножик тоненький,Убьем, убьем жида,Прискорбного сына
С праздником! сказал он. Я видел, вы хорошо спали.
Иловайская глядела на него, молчала и продолжала улыбаться.
После ночных разговоров он уж казался ей не высоким, не широкоплечим, а маленьким, подобно тому, как нам кажется маленьким самый большой пароход, про который говорят, что он проплыл океан.
Ну, мне пора ехать, сказала она. Надо одеваться. Скажите, куда же вы теперь направляетесь?
Я-с? На станцию Клипушки, оттуда в Сергиево, а из Сергиева 40 верст на лошадях в угольные шахты одного дурня, некоего генерала Шашковского. Там мне братья место управляющего нашли Буду уголь копать.
Позвольте, я эти шахты знаю. Ведь Шашковский мой дядя. Но зачем вы туда едете? спросила Иловайская, удивленно оглядывая Лихарева.
В управляющие. Шахтами управлять.
Не понимаю! пожала плечами Иловайская. Вы едете в шахты. Но ведь там голая степь, безлюдье, скука такая, что вы дня не проживете! Уголь отвратительный, никто его не покупает, а мой дядя маньяк, деспот, банкрот Вы и жалованья не будете получать!
Все равно, сказал равнодушно Лихарев. И за шахты спасибо.
Иловайская пожала плечами и в волнении заходила по комнате.
Не понимаю, не понимаю! говорила она, шевеля перед своим лицом пальцами. Это невозможно и и неразумно! Вы поймите, что это это хуже ссылки, это могила для живого человека! Ах, господи, горячо сказала она, подходя к Лихареву и шевеля пальцами перед его улыбающимся лицом; верхняя губа ее дрожала и колючее лицо побледнело. Ну, представьте вы голую степь, одиночество. Там не с кем слова сказать, а вы увлечены женщинами! Шахты и женщины!
Иловайская вдруг устыдилась своей горячности и, отвернувшись от Лихарева, отошла к окну.
Нет, нет, вам туда нельзя ехать! сказала она, быстро водя пальцем по стеклу.