В письме неизвестная Гранина писала: «Добрый день, уважаемый товарищ! Поймите, пожалуйста, что вопрос, с которым я обращаюсь к вам, имеет для меня самое важное значение. Сегодня я была вызвана в нашу городскую прокуратуру. Следователь Паншин объяснил мне, что имеет поручение прокуратуры города Гвардейска допросить меня как свидетеля. Позже следователь объявил мне, что Надя покончила с собой.
Что угодно, только не это! Лишь тот, кто не знал Нади, может поверить в подобное. Я же не верю и никогда не поверю. Я знаю, что ведется следствие, и что сведущие люди должны разобраться в происшедшем. Но у меня после беседы со следователем осталось какое-то тревожное чувство. Чем оно вызвано? Конкретно ничем. Следователь был любезен, внимателен. Он задавал вопросы, я отвечала. Когда же я стала читать свой протокол, то от содержания его повеяло сушью, формализмом, какой-то казенщиной. Я даже засомневалась, мои ли это показания. Но, оказывается, мои: точный смысл и полное содержание. Даже отдельные мои выражения. И все же это не то, что я хотела сказать. В протоколе записано, что я не верю в возможность самоубийства Нади. Это верно, но этого мало: все мое существо протестует.
Я даже в мыслях не допускаю, чтобы она решилась на такой шаг.
Перед тем как подписать протокол, я в нем написала, что в самоубийство Нади не только не верю, но и никогда не поверю. И если бы сейчас свершилось чудо и живая Надя сказала бы мне, что она хочет добровольно уйти из жизни, я бы ей сказала: «Надя! Это говоришь не ты. Это за тебя говорит кто-то другой...» Следователь, закончив допрос, объяснил мне, что если я желаю, то могу собственноручно записать свои показания и в пределах возможного «отразить в них крик своей души» это его выражение. Нет, я этого делать не буду. Я решила по-иному. Сейчас я должна выехать в командировку и сразу же иду в отпуск. Я сама приеду к вам в Ригу и постараюсь убедить всех вас в том, что Надя не самоубийца. И если она ушла из жизни, то не добровольно! Поймите! Не добровольно!..»
Дальше автор письма просила о самом тщательном расследовании этого дела.
Прочитав письмо, Пешехонов подумал немного, а затем, вырвав листок из блокнота, написал: «Тов. Дмитриев! Истребуйте дело из района. Ознакомьтесь лично и доложите мне». Скрепив листок с письмом, Пешехонов отложил его в сторону.
Прошло несколько дней. В суматохе постоянной занятости Пешехонов забыл об этом письме. Но вот в конце рабочего дня в дверь его кабинета постучали, и к нему вошла молодая женщина в сером костюме с большой дорожной сумкой в руках.
К вам можно? спросила она еще у двери.
Пожалуйста. Входите.
Вы начальник следственного отдела? задала она вопрос, подходя к столу.
Да, я, ответил Пешехонов и, указав рукой на стул, предложил садиться.
Женщина поставила сумку у стола, села и некоторое время молча с каким-то любопытством разглядывала Пешехонова.
Простите. Как вас зовут? спросила она.
Пешехонов назвался.
А меня зовут Галина Борисовна. Я прибыла из Таджикистана, из Кировабада.
Услышав название города, Пешехонов сразу же вспомнил и недавнее тревожное письмо, и фамилию посетительницы:
«Гранина? Да, Гранина. А что же сделано по ее письму?» с тревогой подумал он.
Я не знаю, начала Гранина, читали ли вы мое письмо? Я вам лично послала его две недели тому назад. Она вопросительно посмотрела на Пешехонова.
Читал, читал, ответил ей Пешехонов. Подождите минутку, добавил он и поднял трубку телефона:
Товарищ Дмитриев! Вы помните, я передал вам письмо Граниной и поручил познакомиться с делом Громовой? Хорошо. Зайдите сейчас ко мне. Он положил трубку на рычаг и, обращаясь к Граниной, пояснил: Я передал ваше письмо своему помощнику товарищу Дмитриеву. Сам я не имел возможности, так как уезжал в командировку. К тому же, надеюсь, вы понимаете, что лично изучить каждое дело я не могу. Нет физических возможностей. Для этого у меня есть помощники... Дел очень много, как-то доверительно закончил он.
Гранина в знак согласия понимающе кивнула, а про себя подумала: «Не удивлюсь, если выяснится, что и у Дмитриева есть подчиненный».
Давно вы живете в Кировабаде?
Я окончила Саратовский медицинский институт и по назначению приехала туда. Думала, пробуду там два года, но вот уже четвертый год, а я все еще раздумываю: уезжать или оставаться?
Похвально. Похвально. Места там дикие, но очень красивые, задумчиво произнес Пешехонов.
В дверь постучали.
Садитесь, товарищ Дмитриев, пригласил Пешехонов вошедшего. Вот видите, к нам приехала товарищ Гранина. Что вы сделали по ее письму? Вы сами дело изучали?
Да. Я подробно изучил его по докладу следователя Фалина и ознакомился с основными следственными документами. На мой взгляд, дело простое и ясное. Факт самоубийства у меня лично сомнений не вызывает, ответил Дмитриев.
А вот товарищ Гранина сомневается в этом. Как же нам быть?
Это ее личная точка зрения. Я внимательно прочитал ее письмо. Но ведь там одни только домыслы. Никаких опровергающих фактов она в нем не приводит.
Итак, вы считаете...
Да. Уверен, что у товарища Граниной никаких оснований для сомнений нет. Следствие проведено достаточно полно.