С данными Андреевского хорошо согласуется книга «Описание чумы, посетившей Одессу в 1837 году» (1838) другого непосредственного свидетеля событий состоявшего при новороссийском генерал-губернаторе Степана Васильевича Сафонова, тогда надворного советника, впоследствии тайного советника, автора нескольких брошюр, пушкинского знакомца. В этом издании находим интересное замечание относительно Карантинного кладбища: «Среди тех самых стен, в которых заключается большой двор между чумным и пассажирским кварталом, находится и кладбище. Тела умерших от заразы предаются земле в глубоких ямах и засыпаются негашеною известью, так что продукты животного разрушения подвергаются химическому безвредному изменению». Здесь же подробный «Генеральный план Одесского портового карантина», где под номером 55 обозначено «Кладбище, где погребают умерших от чумы».
В фондах Одесского государственного историко-краеведческого музея хранится тот же по сути план, но в раскрашенном виде, датированный 1838-м годом, на котором под тем же номером обозначено «Кладбище, где хоронили умерших от чумы». План исполнен профессионально, имеются топографические привязки, позволяющие и сегодня довольно точно локализовать эту территорию. В этом есть надобность, ибо здесь, по крайней мере, необходимо установить памятный знак. Небезызвестный дипломат, теолог, литератор, благотворитель, пушкинский знакомец А. С. Стурд-за свидетельствует о том, что тут предполагалось устроить и отдельную карантинную церковь. В ходе холерной эпидемии 1848 года на Карантинном кладбище похоронили ещё 68 умерших.
Небольшое, но значимое отступление. В самом первом, двуязычном русско-французском путеводителе по Одессе (1867) встречается следующий пассаж: «За стеною кладбища (Городского О. Г.), выходящею на Молдаванку, находится значительная земляная насыпь, известная в Одессе под названием чумной горы. Происхождение этой насыпи следующее: местность, служащая основанием этой горы, составляла с 1797 года, то есть с первого появления чумы в Одессе, чумное кладбище, а потому после чумы 1837 г. по распоряжению местного начальства велено было возвести на этой местности земляную насыпь и поставить на ней памятник, с тем, чтобы на местности этой не были возводимы никакие здания, так как известно, что при вскрытии даже старинных могил, часто обнаруживалась чума».
Оставляя в стороне санитарно-гигиенический аспект этого сообщения, отметим только, что 1797 год тут назван исключительно по самому факту появления
чумы на горизонте Одессы, ибо в тот раз она даже не проникла в город: тогда первый начальник карантина Н. Е. Карпов распорядился сжечь заражённое судно на мелководье (один матрос там скончался от чумы, остальные бежали за границу на баркасе). Единичные жертвы в 1802-м похоронены на Карантинном кладбище: тогда команду заражённого судна вовремя изолировали в карантине. Чумное кладбище за Городским некрополем явилось лишь в 1812-м, что прямо или косвенно фиксируется всеми без исключения историческими первоисточниками. Насыпка искусственного холма, как уже говорилось, началась после чумы 1829-го, а не 1837-го.
Был ещё один эпизод: в 1816 году чума снова обнаружилась на одном из пришедших в одесский порт судов. Тогда ее решительною мерою предотвратил военный комендант города генерал-майор Фома (Томас) Кобле, неоднократно исполнявший обязанности градоначальника в периоды отсутствия Ришелье, а затем Ланжерона. Кобле лично прибыл в порт и приказал свести команду в карантин, а судно затопить.
Тень отца Гамлета
Принято считать, что катастрофическая чумная эпидемия в Одессе началась 5 августа 1812 года. Дата несколько условна, но в данном контексте это не имеет большого значения. Не так давно сообщал все подробности довольно солидной аудитории, отвечал на вопросы, в том числе курьёзные. Скажем, один слушатель, ссылаясь на сюжет из художественной литературы, поинтересовался, кто именно сопровождал Дюка, когда тот обходил зачумленные дома. Я назвал назначенных Ришелье особых комиссаров, адъютантов герцога, городских врачей, полицейских чиновников и др. Меня стали уверять, будто рядом с Дюком в таких случаях всегда был его старый учитель, воспитатель аббат Лабдан. Тут я попал в ловушку собственного благодушия: мне всегда трудно и даже невыносимо уличать кого бы то ни было в невежестве. Поэтому ответил только, что художественная литература не есть исторический первоисточник. На самом же деле в мемуарах близкого к Ришелье графа Ро-шешуара указано, что Лабдан (Labdan) умер в 1808-м. Но я был уверен аббат ушел из жизни ещё раньше, и в публикации вместо 1806 ошибочно проставлен 1808-й. Теперь это можно утверждать наверняка. Лабдан скончался в октябре 1806 года, о чем свидетельствует ряд писем Дюка: другому воспитаннику аббата и сестре Лабдана. Впрочем, несомненно и то, что тень любимого наставника всегда следовала за герцогом по пятам.
Катакомбы
Причин несколько. Прежде всего, конечно, разнообразная, на любой вкус, экзотика. С пушкинских времен наслышанная об этнически пестрой, пряной, не вполне российской Южной Пальмире, читающая публика и не подозревала о наличии в ней ещё и загадочного «подвального этажа» протяжённых подземных выработках, габаритами значительно превосходящих широко разрекламированные парижские и римские катакомбы. К тому же мрачные подземелья эти, как оказалось, кишмя кишели преступным элементом, прибравшим, благодаря своим агентам во всех социальных институциях, и верхние, наземные, этажи, по существу весь город. Можно смело утверждать: книга сделала катакомбы одним из первостепенных одесских брендов на долгие времена.