Всего за 199 руб. Купить полную версию
Кто это? Спросил я, представляя, как будет смотреться этот мусульманин под нашей шапкой «Образование в здоровом образе жизни».
Это очень известный муфтий. В большом авторитете! Богослов почти как Шнеерсон! С улыбкой сказал Мишенька и разлил. Я тут с дагестанским бизнесменом познакомился, планирую, что он захочет этот портрет муфтию в подарок преподнести, понимаешь? Клиент сам должен решить расстаться с деньгами. Давай за обложку, чтоб хорошо напечаталась!
Подняв стопку, он вдруг осекся, вернул ее на стол и, прежде чем выпить, снова поставил муфтия лицом к стенке.
Переезд наш проходил медленно и неправильно. Вместо того, чтобы все сжечь и начать с чистого листа, мы методично выгребали мусор и хлам из всех углов, и Вова тут же заявлял, что все это обязательно нам пригодится. Бекасов ему хрипло поддакивал. Кроме того, они настаивали, на том, что все журналы нужно перевезти в новое помещение, ибо вдруг за ними придет какой-нибудь воображаемый читатель-коллекционер.
Оказалось, что кабинет хранил много странных вещей, нашлось: 4 пары женских туфель (все разных размеров), светло-зеленый детский плащ, сломанный утюг, дуршлаг, колесо от швейной машинки. Но самой странной находкой была непрозрачная, матово-черная и непочатая бутылка водки, обнаружившаяся в столе у Вовы.
Мы разопьем ее, отмечая переезд! Предрек я. Однако Вова испуганно возразил:
Нет, я берегу ее для особого случая, например для Нового года!
Ты заставляешь коллег таскать никому ненужные журналы и даже не готов поделиться с ними водкой!
Журналы очень нужны! Бывает, так что кто-нибудь приходит и просит старый экземпляр и мы раздаем!
Нам не нужно тащить 50 экземпляров, чтобы отдать один, тем более, если за ним никто не придет. А водку ты просто зажимаешь самым не товарищеским образом.
Давай так, если в течение месяца мы никому не отдадим ни одного экземпляра, то разопьем эту бутылку! Так и быть!
Каморка, в которой нам теперь предстояло работать, была спрятана внутри изящного кирпичного домика, некогда принадлежавшего какой-то иезуитской школе. Теперь же там теснились сомнительные организации без вывесок. Весь второй этаж непонятно у кого арендовал мужчина, торговавший какими-то присадками для дизельного топлива. Сам он занимал один небольшой кабинет, а все остальные небольшие кабинеты сдавал за сущие гроши проходимцам вроде нас.
Новая редакция была приблизительно на три четверти меньше прежней. Кое-как расставив столы вдоль стен и распихав пожитки в стенной шкаф, обрамлявший дверь, мы обнаружили очевидное вещей у нас было гораздо больше, чем сводного места. Поняв, что вот сейчас я точно выброшу не поместившиеся в шкаф журналы, Вова проявил несвойственную ему предприимчивость и опасную в тесном помещении расторопность. Поговорив с арендодателем, он выпросил у него аж шесть подвесных ящиков, от какого-то советского гарнитура типа «стенка». Откуда они там взялись, я не знаю, там вообще всякого хлама было в избытке, но только, вступив в сговор с сисадмином Бекасовым, Вова принялся карандашом размечать на стенах линии, вдоль которых повиснут эти самые ящики.
Я же усадил Снегирева верстать обложку. Поставить фотографию картины под шапку журнала дело, прямо скажем, не пыльное, вот только статья про Софию Хрустальную, к которой это фото относилось, была озаглавлена: «Искры Небесного огня», а на обложке был муфтий, а верстальщик Снегирев был идиотом который отчаянно пытался показать окружающим богатство своего внутреннего мира. Жена его тоже увлекалась подобными вещами и именно на этой почве они и развелись и с тех пор впрочем, об этом в другой раз. Короче он поставил фото, скинул верстку на хард и я отправился в типографию, перед уходом уточнив у остававшихся:
Коллеги, а вы отдаете себе отчет в том, что вкручиваете саморезы в декоративную деревянную панель, установленную в начале прошлого века?
Иван! Ответили они мне едва не хором, мы старше тебя, кое-какой опыт в ремонте имеем. Все-таки, Иван, мы постарше, и не везде тебе нужно командовать, ведь у нас есть опыт, поскольку мы постарше тебя.
В типографии выяснилось, что верстальщик Снегирев, в порыве творческого идиотизма, отразил картинку на обложке, в результате чего отзеркалилась и арабская вязь на стене за спиной муфтия. Чтобы не ставить жизнь Мишеньки под угрозу я матом пригласил Снегирева приехать к нам с новой полосой, а сам стал возвращаться в редакцию.
Настроение было паршивейшие. Безблагодатная суета и сплошное томление духа вот, что представляла собой моя жизнь. Бывает же так, что вроде бы делаешь, стареешься как лучше, а единственное что получаешь в итоге желание забыть содеянное как стыдный поступок. Под стать была и погодка небо серого, стремящегося к темноте цвета, провисало все ближе к земле, но не разливалось, создавая ненужное томление.
В редакции я застал дремлющего после тяжких трудов Коршунова, и чтобы разбудить его, сильно хлопнул дверью. Получилось очень эффектно от удара с правой стены рухнули разом три подвесных ящика с журналами. Один из них к чертям разнес мой монитор и едва не проломил столешницу, второй упал на гигантский, давно, впрочем, не работавший, принтер, а третий просто чуть не отдавил мне ноги. Вова как мог, забился в угол и впал в состояние немого ахуя, я же, как мне вспоминается, не дрогнул ни единым мускулом, и являл собой образец молчаливого похуя.
Когда Вова перестал тревожно держать себя за левую грудь и постанывать, мы принялись таскать ящики на помойку. Грянул штормовой ливень. Полностью промокшие и униженные обстоятельствами, мы вернулись в каморку, где нас застал звонок начальства Журавлев спросил, все ли у нас нормально, и назначил мне на завтра планерку по развитию журнала. Я сказал, что все просто превосходно и жду с нетерпением, а повесив трубку, самым наглым образом закурил прямо в помещении и попросил Вову достать водку.
Но мы же с тобой договорились, что только если я не отдам ни одного журнала
Мы их сейчас вместе с ящиками на помойку отнесли. Доставай.
Взгляд Коршунова выражал одновременно горькую обиду и осторожное восхищение моим коварством.
Пятая глава
За свою многоблудную и преисполненную абсурда жизнь я встречал немало странных, жутковатых и откровенно страшных типов. Я знавал держателя доходных квартир, уверенного, что для решения всех проблем России нужно расстрелять тогдашнего мэра Столицы и еще десять тысяч человек (у него был список) из его ближайшего окружения. Водил знакомство с кандидатом математических наук, который добавлял в чай капельку перекиси водорода, чтобы пробудить активный кислород и лечил ожоги собачей мочой. Он, кстати, часто обжигался, почему-то. Знавал я официанта, который отчаявшись найти невесту в Москве, пошел служить в армию обороны Израиля. Пару раз выпивал с милейшим маляром-штукатуром из Сербии, которого, как оказалось впоследствии, всерьез разыскивали за геноцид албанцев. В этот далеко не полный ряд как влитой становится Виталий Игоревич Журавлев основатель и главный редактор журнала «Здоровая культура образа жизни».
Он был крепок, осанист, широкоплеч, седовлас и буйнопомешан. Всю жизнь, вплоть до ноября 1991 года, он проработал в институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Чем конкретно он там занимался, я не знаю, но по его собственному утверждению: «Каждую строчку! Каждую запятую в архивах сверял! Не дай бог! Ты что-о-о?! Это был непрофессионализм! Расхлябанность! В цитате?! Да за такое!» Виталий Игоревич очень ценил дисциплину, порядок и собранность, но сам этими качествами отнюдь не блистал. Он скорее лелеял мечту, что он командир, а все вокруг собранные и по струнке ходят, но поскольку сам являл собой образец демагога и болтуна, его окружали такие же.