Всего за 750 руб. Купить полную версию
О да, за исключением нескольких случаев, они были кристально чисты и высокоморальны. Конечно, они не могли быть коллаборационистами. Да и как это было бы возможно? Они воевали в бельгийской армии против немцев. Они находились на единственном неоккупированном кусочке бельгийской земли, за взорванными плотинами реки Изер. Благодаря информации, полученной из нейтральной Голландии, они точно знали, чего хотели и что делали фламандские активисты, но зачастую были с ними не согласны.
Их деятельность была исключительно добропорядочной. Самое дерзкое, на что они решились, и то перед концом войны, это дезертировать. Но не в массовом порядке, а по одному. В остальном они были заняты распространением рукописных памфлетов: «Фламандские воины на передовой хотят для Фландрии таких же прав, какие президент Вильсон признает за каждым народом, распоряжаться собственной судьбой». Или: «Мы глубоко чтим заслуги всех страждущих и преследуемых за фламандский патриотизм. Фландрия будет вечно помнить их имена». Листовки размножали на примитивном гектографе. В них не было ни одного призыва к насилию, вооруженному восстанию или мятежу против ненавистных франкоязычных офицеров, все обстояло легально. Тот факт, что фламандские интеллектуалы, которым довелось тогда держать в руках оружие, ни разу им не злоупотребили, говорит в их пользу. Они направляли открытые письма своему главнокомандующему королю Альберту, кардиналу Мерсье, Объединенным великим державам (то есть союзной Антанте, а не Германии). Они сочинили манифест под названием «Заря Фландрии на Изере». Поздними вечерами или на утренней заре они совершали в прифронтовой полосе шествия с плакатами. На демонстрации они выходили небольшими подразделениями, ненадолго, на полчаса, и чаще всего дисциплинированно. В самой крупной демонстрации участвовало около трех тысяч человек. Так что все происходило очень прилично, все были невинны как ягнята. Жесткая реакция командования никак не соответствовала кроткому характеру этого протеста.
Но сами участники этих акций были нередко в замешательстве, часто не находили общего языка друг с другом и вообще роковым образом недооценивали политический вес бельгийского истеблишмента. В такие моменты им приходилось расплачиваться за то, что фламандцев три четверти столетия не пускали во власть; иными словами, им не хватало нормального политического опыта. Но еще болезненнее и постыднее будет расплата, когда в годы Второй мировой войны часть профламандских патриотов станут коллаборационистами.
Здесь я хочу остановиться на роли одного пастора, который тоже имел отношение к коллаборационизму во Второй мировой войне. Это не санитар с носилками и не священник, cопровождавший солдат на передовую. Это капеллан из прифронтовой полосы, обладающий моральным и интеллектуальным авторитетом, который нам сейчас трудно вообразить, и к тому же ужасно радикальный. Его имя Сирил Ферсхаве.
В прифронтовых беседах фламандских интеллектуалов, предводителем которых был доктор Далс, с Ферсхаве, собственно, и зародилось Движение фронтовиков. Бельгийские власти не спускали с пастора глаз. Когда он прохаживался по своей деревне Алферинген, за ним по пятам следовал жандарм; точно так же пишу об этом не без колебаний, но сравнение напрашивается само собой в другой стране и в другое время Вацлава Гавела на прогулках сопровождала, как тень, фигура из органов госбезопасности. Ферсхаве приобрел репутацию своего рода мученика: ни в чем не повинный, образованный, честный маленький клирик, затравленный враждебным окружением.
Пока об этом не узнала верхушка Движения фронтовиков, Ферсхаве пользовался их каналами для распространения своих идей. А идеи эти, как уже говорилось, были весьма радикальными. Ферсхаве никак не был связан с армией и, значит, мог выбросить из головы дисциплину и оружие. Он считал, что фламандские солдаты защищают государство, толкающее их на смерть, желающее гибели им, фламандцам и молодым католикам. C пасторской кафедры он даже призывал юных солдат к дезертирству. За это полагался расстрел, и Ферсхаве это знал. Но прекратил он свою пропаганду не раньше, чем люди из Движения фронтовиков осмелились ему возражать. Я нахожу просто отвратительным то, что Церковь так грубо давила на молодых фламандских интеллектуалов и что они позволили манипулировать собой капеллану, не нюхавшему пороха.
Ферсхаве полностью запутается в коллаборационизме, но не во время Первой, а в годы Второй мировой войны. Однако не следовало бы приписывать молодым фронтовикам Первой мировой взгляды, которые они тогда еще не могли предвидеть.
После прекращения огня (11 ноября 1918 года) ветераны Движения фронтовиков учредили Фронтовую партию. По бельгийским и фламандским понятиям она выглядела необычно. Она выступала за плюрализм, хотя почти вся ее верхушка была, разумеется, католической. Партийная программа под названием «Завещание Изера» звучала коротко и ясно: самоуправление для Фландрии, мир на земле, то есть никаких распрей между католиками и антиклерикалами, и «не бывать войне». Бельгийское отечество было не слишком благодарно этим людям за ужасы, пережитые ими ради его защиты. Во время войны профранцузски настроенный трибунал неоднократно пытался осудить образцовых фламандских солдат за их личные симпатии и вынужден был их оправдывать вопреки требованию военного аудитора. После 1918 года по-прежнему делались попытки ставить их на одну доску с активистами, коллаборационистами. Дебекеларе даже угодил ненадолго в тюрьму, но тоже был оправдан.Он же, черт побери, под флагом Бельгии, будучи солдатом бельгийской армии, стрелял во фрицев; странная форма предательства: защищал Бельгию, а не антифламандский франкоязычный истеблишмент, триумфально пришедший к власти в 1920 году.
С 1916 года Сирил Ферсхаве возглавлял комитет патриотов Фландрии, величественно названный «Комитетом во славу героев». Члены комитета хотели уcтановить на могилах павших фламандцев могильные плиты с надписями на фламандском языке разумеется, с крестом над каждой плитой, потому что они же все были католиками! Эскизы крестов разработал Джо Инглиш, художник из Брюгге, сын ирландца и бельгийки. Этот молодой человек не дождался конца войны, он умер от аппендицита.
Джо Инглиш нарисовал кельтский крест с аббревиатурами AVVVVK «Всё для Фландрии», «Фландрия за Христа». Там же был изображен буревестник. Благодаря поэту XIX века Албрехту Роденбаху эта птица (нечто среднее между орлом, чайкой и северной олушей) стала символом Фламандского движения, особенно в среде студенческой молодежи.
Именно такие кресты ставились на солдатских могилах.
Но в феврале 1918 года неизвестные замазали цементом буквы AVVVVK на тридцати шести крестах. Теперь эти буквы оставляют меня равнодушным, я даже чувствую легкое отвращение, когда их читаю, из-за узколобого провинциализма, символом которого они стали. Но каким бы вы ни были франкофилом или антифламандцем, даже в самые тупые мозги не должна приходить мысль о том, чтобы осквернять могилы солдат, павших за твое бельгийское отечество.
Чудовищная война, высокомерие франкоязычных офицеров, гнев от осквернения могил и глубокое уважение побудили тысячи людей собраться вместе в долине Изера. Не прошло и двух лет после перемирия, как началось паломничество, посвященное памяти умершего Джо Инглиша и всех фламандских солдат, сложивших головы на берегах этой реки. Призыв «Не бывать войне» еще не прозвучал. Сейсмические толчки революций, прокатившихся по всей Европе, ощущались даже во Фландрии. Но главное и это было так по-фламандски молодые парни, отдававшие дань памяти своим мертвым соратникам, испытали всеми частями тела носами, руками, ногами, кишками, обожженными легкими, что такое война, и больше не хотели в ней участвовать ни под каким видом «ни в жисть», если выразить эту мысль на простонародном фламандском.