Всего за 616 руб. Купить полную версию
В 19601970-х годах наблюдался значительный энтузиазм, вызванный обучением человекообразных обезьян языку. В это время неподалеку от Стэнфордского университета в Калифорнии язык жестов начала использовать горилла Коко, которая умела сочетать слова спонтанным образом. Чантек, орангутан, которого научили языку жестов в Университете Теннеси, прежде чем перевести его в зоопарк Атланты, выучил 150 знаков. Также был известен Ним Чимпски, родившийся в Институте приматологии в Нормане (Оклахома), лаборатории, где десятки шимпанзе обучили использованию языка жестов. Нима послали в Нью-Йорк, где он первоначально попал в программу перекрестного воспитания, оказался в одном старинном доме в Верхнем Вест-Сайде и обучался амслену в Колумбийском университете под скептическим наблюдением Герберта Террейса [Hess, 2008]. Когда Ним выучил примерно 150 знаков, его отправили обратно в Оклахому, где Террейс и его студенты изучали видеозаписи и данные, собранные в их работе с молодыми шимпанзе. Террейс пришел к выводу, что, хотя Нима обучили примерно так же, как Уошо, Ним применял жесты не так, как применяется язык жестов. У него не было той грамматики, которую используют люди, когда общаются при помощи языка. Кроме того, он указал на то, что многие использованные Нимом жесты и то, как он упорядочивал их, были просто реакциями на стимулы, которые давали ему тренеры, или же выученными ответами, основанными на прошлом успехе, но не были собственно высказываниями [Terrace et al., 1979]. Террейс в своем скепсисе дошел до крайности и утверждал, что Ним на самом деле не понимал значения жестов, которые использовал.
Такой дефляционный вывод согласно которому коммуникация, которой были заняты обезьяны, на самом деле не представляла собой язык, поскольку в ней отсутствовала грамматика, позволил защитникам принципа исключительности человека вздохнуть с облегчением. Однако исследователям обезьян и самим обезьянам есть что сказать по этому вопросу. Сара, шимпанзе, чьи когнитивные способности были, вероятно, изучены лучше, чем у какого-либо другого шимпанзе, применяла магнитные символы, представляющие знакомые объекты, для общения с исследователями. Если Сара хотела яблоко (или любой другой предмет, который не был в ее распоряжении), она ставила символ яблока на магнитную доску в дополнение к символам, указывающим на то, что она хочет, чтобы ее собеседник дал ей яблоко. Собеседник-человек мог переставить символы, к примеру, приказывая Саре дать яблоко Пеони, другой шимпанзе. Когда он так делал, Сара часто отказывалась или же сама переставляла символы, чтобы показать, что яблоко надо дать ей, а не Пеони, тем самым указывая, что она понимает то, что у символов, расположенных в другом порядке, другое значение. Казалось, что Сара понимает грамматику. По мере развития понимания Сары она смогла отвечать на более сложные высказывания, такие как «Сара банан синее ведерко положить». Когда ей давали одновременно бананы и яблоки, красные и синие ведерки, красные и синие тарелки, Сара чаще всего помещала правильный фрукт в ведерко или тарелку правильного цвета.
Каким бы поразительным ни было понимание Сарой этой символической, репрезентационной формы коммуникации, она не использовала ее для инициации обсуждений или для построения высказываний, в отличие от того, как поступают пользующиеся языком люди. Исследователи, первоначально работавшие с Сарой, Дэвид и Эн Премак показали, что шимпанзе не просто реагировали на стимулы, предлагаемые исследователями, как полагали скептики. Однако, хотя Сара и могла использовать репрезентационную систему, Премаки пришли к выводу, что наиболее развитая репрезентация, а именно высказывание, «значительно превосходит способность шимпанзе» [Premack, Premack, 1984, p. 123]. Следовательно, уникальность человека определяется способностью конструировать высказывания, а не просто применением языка.
Сью Сэвидж-Рамбо, которая работает с бонобо, занимала критическую позицию по отношению к диалектике этих споров, в которых планка постоянно поднимается, и указывала, как и я, на то, что они представляют собой неловкие попытки тех, кто цепляется за представление о непреодолимом разрыве между людьми и другими животными, утвердить исключительность человека даже при наличии ясных доказательств сходства между навыками человека и некоторых других животных. Каждый раз, когда обезьяна оказывается способной сделать нечто характерное для человеческого применения языка, скептики либо отрицают то, что это действительно случилось, либо преуменьшают значение этого действия. Сэвидж-Рамбо приняла вызов, заключающийся в задаче понимания высказывания, и начала просить Канзи, бонобо, с которым она работала, делать весьма странные вещи. Как и Сара, Канзи, когда его просили об этом, ловко складывал бананы в синие ведерки или же яблоки в зеленые тарелки, однако теперь Сэвидж-Рамбо просила Канзи класть ведерки на бананы, сосновые иголки в холодильник, а мыло на шаp. Канзи удивительно хорошо справился с этим заданием, учитывая то, что его просили делать вещи, которые он прежде никогда не видел и которые кажутся бессмысленными, возможно, даже ему. Младшая сестра Канзи, Панбаниша, справлялась с такими заданиями еще лучше него [Savage-Rumbaugh et al., 1998].
И все же некоторых скептиков это не убедило в том, что другие животные на самом деле понимают язык. Так, Стивен Пинкер, специалист по когнитивным наукам, изучающий обучение языку у детей, полагает, что Канзи и другие были заняты всего лишь ассоциативным обучением. Он считает, что обезьяны прошли сложную форму дрессировки и в результате научились тому, как нажимать нужные кнопки или выполнять правильные действия, чтобы заставить безволосых обезьян, которые их обучают, выложить им конфету, бананы или какие-то другие лакомства. Хотя обезьян, как и нас, надо учить пользоваться языком, их способность учить друг друга, генерировать слова, которым они не учились, путем сочетания уже известных, а также понимать новые грамматические структуры выходит далеко за пределы простой дрессуры. Конечно, тех, кто считает, что способность к языку у человека является врожденной, например, лингвиста Ноама Хомского, переубедить этим вряд ли удастся. Другие животные по определению не могут использовать язык, поскольку он встроен в само устройство человеческого мозга. Хомский говорит об этом так: «Попытка учить животных языковым навыкам иррациональна это все равно что учить людей махать руками и летать» [Johnson, 1995, p. 10; Chomsky, 1980; Lloyd, 2004].
Определять людей в качестве уникальных обладателей способности использовать человеческий язык примерно то же, что говорить, что только у людей есть человеческий интеллект. Но мы не хотим самим определением исключать возможность того, что способности или навыки, составляющие человеческий интеллект, могут иметься и у других животных. Если мы подходим к другим животным так, словно они отличаются от нас настолько, что мы не можем и представить, чтобы их поведение было столь похоже на наше, мы можем упустить из виду то, что они делают, и так и не поставить правильные вопросы о когнитивных основаниях их поведения. Если мы ожидаем того, что у них нет требующихся способностей, тогда мы можем упустить некоторые довольно сложные формы поведения или же дать им дефляционную интерпретацию. Наша приверженность принципу уникальности человека способна исказить наши наблюдения и даже способ проведения экспериментов. Именно это произошло, когда была предложена новая способность, которую многие считали наверняка свойственной только человеку, речь о способности приписывать другим ментальные состояния.