Всего за 599 руб. Купить полную версию
Мансарда располагалась в тогда еще немодном и неприглядном 11-м квартале, и мы с Хезер старались как можно чаще выбираться в город. Наш квартал около станции метро «Пармантье», названной по имени известного французского агронома и пропагандиста выращивания картофеля, ночью был абсолютно мертвым ни кафе, ни ресторанов, ни магазинов Все закрыто. В нашем квартале обитали португальцы, турки, арабы такие же эмигранты, как и я. На одном этаже со мной жила единственная француженка учительница рисования Франсуаза Валенти, сделавшая блистательную карьеру. Разведясь со своим французским мужем, она вышла замуж за очень пожилого и очень состоятельного шведа. Швед сделал капитальный ремонт в мансарде, подняв потолки и оборудовав на чердаке второй этаж. Получилась двухуровневая квартира. Соседка приспособила чердак под мастерскую и стала самозабвенно писать акварелью виды Прованса. Ее работы оказались страшно востребованными. Вскоре она переехала в Прованс, где открыла свою галерею. Дела продолжали идти в гору, акварели разлетались точно свежевыпеченные пирожки, и вот уже она, став звездой французской живописи, переезжает в собственную квартиру на берегу Сены.
Другим моим соседом был известный французский киноактер русского происхождения Федор Аткин. Он играл второстепенные роли в фильмах Вуди Аллена, Сидни Поллака, Педро Альмодовара Типаж «свирепый русский». Федор, как и я, вел очень открытый образ жизни и в свободное от съемок время устраивал у себя музыкальные вечера.
Здесь же обитал молодой манекенщик из Дома моды «Jean Paul Gaultier» по имени Стефан Седнауи. У этого блондина спортивного телосложения были длинные, ниже спины, волосы, которые он специально для модных показов укладывал в какие-то невероятные кандибоберы. В будущем Стефан станет известным модным фотографом, женится на модели Летиции Каста и уедет в Нью-Йорк.
Была у меня еще одна знакомая по улице Жан-Пьер Тэмбо пожилая проститутка Марджоуи. Англичанка по происхождению, она появилась на свет в Индии, в колониальной семье инженера путей сообщения, и так как я складно говорю по-английски, очень мне симпатизировала. По-французски она не знала практически ни одного слова, поэтому для меня всегда оставалось загадкой как она договаривается с клиентами. Я частенько встречал Марджоуи совершенно пьяной на выходе из метро «Пармантье». Чтобы сохранить вертикальное положение, она держалась за уличный фонарь и по-английски спрашивала у редких прохожих, как пройти на улицу Жан-Пьер Тэмбо. В такие моменты я подхватывал ее под руки со словами: «Сейчас я вас доведу до дома». Дома ее ждал муж пожилой араб, который прекрасно знал, чем занимается супруга. Но поскольку сам не работал, то с радостью отпускал ее на заработки.
По дороге домой Марджоуи жаловалась:
Мне так много лет, что я могу обслуживать только африканцев и арабов и за час зарабатываю всего-навсего 10 франков.
Несмотря на то что моя знакомая умудрялась всякий раз как следует нахлестаться, одета она была очень элегантно жакетик, юбочка-карандаш, блузочка, обувь на небольшом каблучке Марджоуи напоминала добродетельную старушку, которая занимается благотворительностью при монастыре. В ней не было ни капли вульгарности.
Вообще Париж в ту пору считался центром возрастной проституции. В районе Сен-Дени работали женщины от 65 до 85 лет. Стройные, подтянутые, с пучком на голове они больше походили на завучей или заведующих библиотеками, нежели на проституток. Единственной приметой, намекающей на род их деятельности, были связки ключей на больших кольцах. Побрякивая ключами, они как бы намекали, что им есть куда привести клиентов.
Главным же моим парижским удовольствием стали бесконечные походы в музеи и на выставки. Входная плата всегда была высока, и я с радостью воспользовался студенческими льготами Школы Лувра, куда поступил учиться летом 1982 года. Учеба в Школе Лувра мне дала очень много, у меня сохранились конспекты лекций по истории интерьеров, мебели, декоративно-прикладного искусства за учебный 1982/83 год.
В Париже масса музеев. Великолепный и неисчерпаемый Лувр, кладезь всех знаний в мире искусства, в котором я бесконечно фотографировал для создания коллекции слайдов по истории моды; музей Мармотэн с редчайшими произведениями эпохи Наполеона и импрессионистов; Музей современного искусства в Центре Жоржа Помпиду с великолепными работами Натальи Гончаровой, Михаила Ларионова и Пабло Пикассо. Моим фаворитом в те годы был музей Аббатства Клюни в старинном готическом здании собраны прекрасные произведения средневекового искусства, витражи, литье, эмали, короны визиготов, украшения, посуда и великолепная серия шпалер о Даме с единорогом. А также Музей Карнавале в моем любимом парижском районе Маре старинный особняк с барельефами скульптора Жана Гужона, где некогда жила виртуозная писательница эпистолярного жанра мадам де Севинье, оставившая блестящее описание версальского стиля XVII века. Залы с мебелью, живописью, гобеленами, посудой С радостью возвращаюсь туда и привожу своих студентов. А еще миниатюрный и прекрасный музей Коньяк-Жэ, тоже в Маре, c изумительной коллекцией живописи Галантного века Буше, Фрагонара, Грёза, Гейнсборо, собранной владельцами универмага «Самаритен». Редкие по красоте миниатюры, драгоценные табакерки, изысканная мебель, ковры, бисквиты Париж это кузница хорошего вкуса.
Таким раскрылся передо мной Париж прекрасным, ужасным, опасным, обманчивым, романтичным, шумным, суетливым, беспечным, художественным и величественным Вот уж поистине город контрастов!
Маша
Тот, кто прочитал первую часть моих воспоминаний, наверняка знает, что не было бы в моей жизни никакого Парижа, если бы не любовь. Именно любовь позвала меня во Францию. Точнее страх ее потерять. Моя возлюбленная, юная художница Маша Лаврова, урожденная Ященко, была вынуждена покинуть Москву и уехать во Францию. Мы познакомились в Москве в знаменитой Школе рабочей молодежи 127, элитном учебном заведении для детей знаменитых родителей. Расскажу об этом чуть подробнее для тех, кто пропустил книгу «Фамильные ценности».
Маша провела детство в Париже, поскольку ее отец занимал высокий пост в торгпредстве. Машина мама, Инна Лаврова, работала переводчиком при посольстве. В семье росли две дочери Маша и Катя. Маша жила с родителями, ходила в русскую школу для детей дипломатов, а Катя оставалась в Москве с бабушкой. И все было хорошо, если бы не любовь.
Во время строительства нового здания советского посольства по проекту Михаила Посохина на бульваре Ланна в 16-м квартале Парижа Инна познакомилась с французским архитектором Ги Торраном и моментально в него влюбилась. Тот ответил взаимностью. Случился роман, произведший в советском посольстве эффект разорвавшейся бомбы. Как это может быть чтобы советская переводчица завела интрижку с французом, да еще при живом муже! Поднялся скандал. Обманутый муж тут же узнал об адюльтере и потребовал немедленного развода.
А вскоре Инна получила из Москвы телеграмму, поданную от имени матери: «Срочно вылетай, у Кати проблемы со здоровьем». Не почувствовав подвоха, Инна вместе со старшей дочерью кинулась в Москву. Стоит ли говорить, что телеграмма была подложной. Мышеловка захлопнулась. Оказавшись в Москве, Инна поняла, что во Францию ее больше никогда не выпустят.
Ги Торран осаждал любимую ежедневными звонками. Это был настоящий роман по телефону, как в фильме «Каждый вечер в одиннадцать» с Маргаритой Володиной в главной роли. (Кстати, Маргарита Володина тоже оказалась в Париже.) Когда все надежды на брак матери с недоступным французом рухнули, Маша нашла себе английского жениха, Ричарда Пойндера, литературоведа из Кембриджа, который был согласен на Машины брачные условия. Но жизнь всегда нам преподносит кучу неожиданных сюрпризов. В своем стремлении воссоединиться с Инной этот француз каталонского происхождения дошел до самого Франсуа Миттерана. Он требовал дать ему разрешение на вылет в Москву и право на заключение брака с советской гражданкой. И вот в один прекрасный момент Миттеран оказался за столом переговоров с нашим Леонидом Ильичом Брежневым. Им предстояло подписать договор о поставках газа из Советского Союза во Францию. Речь шла о газопроводе из Уфы, называвшемся «Газодюк». Дополнительным условием договора стало разрешение трем советским женщинам выйти замуж за французов. Одна из этих дам жила в Киеве, вторая в Сочи, а третья мать моей возлюбленной Маши в Москве.