Всего за 399.99 руб. Купить полную версию
И вот еще что очень важно. Заканчивая факультет композиции, она написала Глазунову диплом сонату Снег. Навеянное утратой мужа, такое минорное сочинение. И вот подошло ее семидесятилетие а она почти ровесница Сталина, на год его младше. Только что мы пережили празднования в честь вождя. А у нас в доме существовал какой-то культ бабушки И торжественно отмечался ее юбилей. Мы заказали переписать эту сонату на красивой бумаге, переплели в синий сафьян и подарили ей ее сочинение дипломное. Она особенно была польщена этим. Человек хочет оставить после себя то, что он сделал. А она композицией не занялась. Это ее единственное сочинение. Через четыре года, умирая, она попросила дать ей ее сонату. И умерла, ее обнимая».
В Ташкенте у Алексея Константиновича и Александры Ивановны родилось пятеро детей.
Елена Алексеевна умерла в младенчестве.
Мария Алексеевна скончалась в 1930 году от туберкулеза, которым заразилась на строительстве Сясьского ЦБК (Волховский район, Ленинградской области).
Алексей Алексеевич (19062004) кардиолог, доктор медицинских наук, профессор, заведующий клиникой госпитальной терапии Ленинградского педиатрического медицинского института, участник войны (в семье его звали «дядя Аля»).
Екатерина Алексеевна концертмейстер, пианист, в семье ее звали «тётя Киса».
Ольга Алексеевна (19051990) юрист, мать Андрея Георгиевича и Олега Георгиевича Битовых.
Эти коренные петербуржцы родились не в Петербурге интересная деталь, скорее вопрос самоощущения и культурного кода пресловутая питерская облигаторность быть достойным семьи и города.
* * *
Прежде чем мы перейдем к рассказу о родителях нашего героя, благо их фотографические карточки лежат на столе рядом и соединение их в единый («монтажный», как говорят в кино) сюжет не составит большого труда, обратим внимание на изображение автора, сделанное в Сочельник 2002 года, причем ими самими и сделанное.
Из записных книжек Битова: «Сочельник. Сон. Собственные похороны. Унылое совковое кладбище. Я на коленях перед собственной плитой. Серая, цементная, сырая. Рядом со мной провожающие, родители На плите по сырому, еще не посветлевшему цементу выцарапано гвоздем Битов А. Г., даты (забыл подсмотреть) и под две татарские фамилии творцов этого памятника. Пытаюсь молиться, почему-то упокой, Господи, душу пытаясь перечислить всех, почему-то начинаю с Николая. Произнося это имя, удивляюсь, почему и добавляю второго. И смеюсь над собой, и думаю: если еще осталось чувство юмора, зачем умирать? Взгляд падает на икону и это Богоматерь. Молюсь Ей, как умею Проснулся я внутри Бога и понял, что проснулся трезвым. Пели птицы, светало, в чужом доме. Стал я Бога искать, потому что проснулся, так где же Он? А как же Его найдешь, если ты сам внутри Его? Только вырваться. Пошел. А как не пойдешь? А как ни пойдешь все поперек. И тебе больно, и Ему неприятно. Вроде щекотки. Пришлось остановиться. Так и стою. Успокоился, застыл. Вокруг постепенно пещера образовалась. Вроде меня что-то обтекало и цементировалось. Постепенно и не пошевелиться стало вот лежу и горю как свечка. В лужицу превращаюсь. Вроде содержимого бутылки, но без бутылки. Обрел форму. Высох. Клопы, говорят, так делают. Лет по 300 крови не пьют. Стал я таким клопом верыПроснулся еще раз. Хорошо, но нескромно, так мне один знакомый алкаш сказал. Все думали, что от чахотки умер. А на самом деле алкоголик был. Непьющий, правда. Тоже Палычем звали. У Сергеича не получалось, он даже старался пить, а не получалось. А у Палыча прекрасно получалось вот он и не пил. Потом и не нужно стало. Совсем ненужно. Ничего. Их штербе только и сказал. И все. А Сергеич тот свою жизнь пропил. До дна. Опять спать захотелось. Ты тут посиди. Я быстро
Раздалось легкое урчание, и лицо его уплыло в воронку сна. Завтра. Завтра уже не будет. Потому что утро уже было. Кто не просыпается днем? Кто там застигнут ночью Рима был? Скромнее надо. По-простому. По-народному. Народность это поленница. Укладка слов язык. Серенькое полешко без огня сгорит пробормотал он и спал снова».
И снова этот проницательный взгляд автора на самого себя со стороны.
Сочинитель смотрит на Битова.
Битов на сочинителя.
Лева Одоевцев из «Пушкинского дома» видит своего двойника или партнера, как он его называет, а двойник присматривает за ним. Они по очереди то входят в сон, то выходят из него, оказываясь попеременно то на «совковом кладбище», то «в чужом доме», то «внутри Бога», как Иона в чреве кита, то в «бывшем особняке», то на Краснопрудной, то в гробу.
Содержание последующего кадра полностью меняет смысл кадра предыдущего. Автор смотрит на фотографию Константина Васильевича Кедрова и на свою фотографию в детстве, на изображение Алисы Эбель и на себя в годы юности, на портрет Алексея Константиновича и на свой портрет в бытность работы над романом «Пушкинский дом» и, действительно, от кадра к кадру, от эпизода к эпизоду смысл меняется, и без последующего события (пережитого, осмысленного) невозможно уразуметь событие, предшествующее ему.
Так и с людьми, членами семьи в нашем случае, которые дополняют друг друга «задним числом», а посему хронология неизбежно рушится. Попытка же восстановить ее согласно календарю и архивной пагинации приводит к конфликту со временем, и Битов восклицает в конце концов: «Странное это чувство время!» и добавляет: «Это довольно сложно не перепутать память со временем!»
Наяву существует память.
Во сне время, вернее, его проблески, миражи, сгустки и пустоты, перевертыши.
Например, такие.
В дневнике от 18 февраля 2001 года Битов записал: «Снилась мать. Я с ней поссорился: Ты же мертвая! Оставь меня! Сон вывернулся: когда-то она просила меня оставить ее», и далее, «мать уже в конце 80-х, больше чем через 10 лет после смерти отца, спрашивала, что это он нас никогда не навещает, я же знаю, что у него другая семья, я давно все ему простила. Склероз это всего лишь утрата временной последовательности, а не самих событий».
Временная последовательность, состоящая из проблесков и пустот
Действительно, когда в конце 1980-х Андрей перевез Ольгу Алексеевну в Москву из Ленинграда, она просила оставить ее, хотела побыть одна «одиночество мне по душе», «так хотелось поодиночествовать» говорила, но уже не могла быть одна, ожидание мужа забрало все ее силы.
А потом и ее не стало.
Впрочем, обо всем по порядку
Дом Битова 2
Я потомок самого себя.
Андрей Битов
«Он придвигал и отодвигал листки, выравнивая их края Он читал эти вдохновенные, обрывочные и для памяти записи и не понимал, что имел тогда в виду. Это его теребило и мучило: он не мог отдаться тому, что им владело сейчас ему непременно необходимо было вспомнить, что он имел в виду тогда, и не мог. Он отодвинул заметки и взялся за стопку планов работы.
Их было уже много первый, другой, третий Это были следы его возвращений. Планы становились все отчетливей, и под конец он нашел даже просто копию патологически ровный, тщательный и мертвый почерк, автор в своем роде обретает мощи давно почившего текста, не узнает его, находит его чужим, каким-то другим, удивляется, как мог его написать некогда, впадает в панику, ужас подкрался к нему не до конца: Лева решительно встал и отвернулся от того, что в темном углу, от этой годуновской кашицы во рту. Заново! Заново! немо вскричал он, как Шаляпин: Чур, чур, дитя! Новый план! и не заглядывая, не останавливаясь, начинать все снова, сейчас! Только так.
Чистой бумаги не было. Ящик стола был заперт».
В воспоминаниях Битова, как мы помним, есть рассказ о дедовом столе, который «весит полтонны», и с которым он никогда не расставался, так вот главный ящик этого стола-великана, стола-истукана, стола-капища и стола-кенотафа всегда «запирался на ключик хотя в принципе у нас все было в квартире открыто».