Всего за 399 руб. Купить полную версию
Ну а затем всё веселье и началось в лучших традициях и привычках петровского двора. Стреляли орудия, играла музыка, плясали люди, на потеху им были разнообразные карлики, их, кстати, Анна Иоанновна очень потом любила, может именно с этим радостным днем они у нее и ассоциировались. Карлики даже выскакивали из пирогов, читая приветственные речи. Ели много, пили еще больше. Гуляния продолжались даже глубоко за полночь, уже непосредственно в спальне у молодых. Наедине их оставили лишь около трех ночи.
Но гульбища этим не были завершены. Продолжались они без остановок неделю, затем другую. Когда стало очевидно, что повод свадебный уже и отстает по временной шкале все дальше, то решено было обновить причину торжеств. Срочно организовали новую свадьбу. Кого на этот раз сочетать браком? В 20-х числах ноября женили карликов и карлиц. Устроили потешную процессию из людей с различными физическими особенностями радостям публики не было предела. Чтобы читатель не переживал, что это как-то шокировало молодую Анну, вспомним, что в 1740-м она фактически повторит эту трагикомедию, устроит шутовскую свадьбу. Сама же будет руководить маскарадной комиссией, в том числе и по устройству легендарного ледяного дома. В нем заставит проводить первую брачную ночь впавшего в немилость князя Голицына с Авдотьей Бужениновой.
Лишь в январе 1741 года Фридрих Вильгельм сумел начать сборы домой, вернее сказать, позволили ему домой собираться. Но отправиться в путь ему было непросто. Болел, его лихорадило. Пришлось переносить дату выезда. Наконец, ему стало совсем уже лучше. Выехали. Дело сделано. Анна Иоанновна замужем. Отношения с Курляндией славно закреплены. Можно ставить галочку?
Не так все просто. Проехав около сорока километров от очень гостеприимного Петербурга, 18-летний герцог банальнейшим образом умер. Не выдержал он, по всей видимости, всей широты русской свадьбы и ее последствий. Так все для него старались, а он вот как
Вся надежда была, что окажется вдова в положении, ведь брак фактически состоялся, но, увы. Молодая герцогиня логично полагала, что ее теперь оставят жить в России, но всемогущий дядя через некоторое время приказал все же отправляться в Митаву (нынешняя Елгава) курляндскую.
Девятнадцатилетняя Анна была вынуждена жить, хоть и с титулом герцогини, но в чужой стране, без мужа, без детей, без перспектив. Она просилась вернуться, но Петр не позволял, женщина была символом российского контроля над герцогством. По брачному договору полагалась ей пенсия в случае смерти супруга, но платить маленькое государство попросту было не в состоянии. Сумма оказалась неподъемной. Да и не хотелось прагматичным курляндцам содержать русскую царевну. Потому к Анне был приставлен гофмейстер Петр Бестужев-Рюмин, в задачи которого входило изыскивать средства для ее существования, а заодно следить и за самой герцогиней, и за делами в герцогстве, которое попало под власть местных дворян, а ими, в свою очередь, руководили из Речи Посполитой.
Анна писала письма Петру, писала своей матери. Хотела поддержки моральной, от дяди еще и денег ждала. Правда, и того, и другого получала в ответ весьма скромно. Российский царь лично и придирчиво согласовывал, сколько и на какие цели выделять племяннице, какие сумму ей можно тратить на еду, на одежду, на украшения.[10] А мать, Прасковья Фёдоровна, постоянно находила поводы в чем осудить, да за что отчитать.
Могла ли тогда Анна надеяться, что когда-то станет самодержицей российской? Ответ очевиден, вряд ли даже такую перспективу она в фантазиях для себя формулировала. Просто проживала свою жизнь. Хотела лишь одного обычного человеческого, если позволите, сугубо женского счастья. А реализовать его не было возможности. О возникшей её близкой связи с находившемся рядом Бестужевым-Рюминым, который был старше почти на 30 лет, тут же стало известно в Петербурге. По этой причине испортились и без того непростые отношения с матерью. Вдовствующая царица простила свою дочь лишь незадолго до своей смерти, да и то, после вмешательства и личной просьбы императрицы Екатерины Алексеевны, которая всегда благоволила курляндской «пленнице».
«Пленнице». Вот мы и встретились с этим словом. Надо сказать, что в данном контексте это понятие всё же притянуто весьма. Да, не было возможности у Анны сделать что-то без разрешения родни, нельзя вернуться в родные края, но в будущем мы увидим куда более тяжелые условия для высокородных пленников, в судьбе которых отчасти будет виновна и сама Анна.
А пока к заботливой Екатерине, жене своего дяди Петра писала она письма, полные отчаянья, буквально умоляя договориться с императором, чтобы прекратил её мучения, чтобы счел завершенным её столь быстротечный брак, чтобы позволил вернуться и жить новой жизнью. Писала письма и самому Петру с просьбой о помощи, обращалась даже к другим влиятельным политическим особам страны, что уже не вполне достойно для лица монаршей крови. Лишь вызывала раздражение, но в жизни ничего не менялось.
Петр, вместе с тем, всерьез размышлял о возможностях нового брака для Анны, что ей было хорошо известно, но всерьез ни во что эти идеи не воплотились. Наиболее реальным кандидатом в её вторые мужья стал[11] внебрачный сын короля Польши Августа Второго. Его звали Мориц, он был графом Саксонии. Достойная фигура. 1726 год. Ей 33, ему 30. Анна, по всей видимости, даже искренне влюбилась в него. А дворянство Курляндии было готово избрать его своим герцогом, хороший человек, сын правильного человека. А самое главное, уже не было сурового к племяннице Петра. Правила Россией к тому времени добросердечная Екатерина. Но у руля была не она, а Меншиков. В его планы не входило, чтобы неподконтрольный Мориц становился герцогом, не готов он был выпускать из-под влияния и Анну, а именно это произойдет, если она обретет мужа. Против курляндской короны для саксонского герцога выступали и в самой Польше. В итоге ничего из задуманного не случилось. Анна вновь осталась одна. Занимательно, что история страстной любви Анны и Морица из Саксонии будет в нашем повествовании, но это будут уже совершенно другие люди.
А пока с Анной Иоанновной был рядом Бестужев-Рюмин, эти отношения были непростыми. Она, с одной стороны, просила, чтобы его не отзывали в Петербург, боялась остаться одна, а вместе с тем, позже будет утверждать, что он расхищал её имущество и ввергал в долги. В конечном счете, им все же пришлось расстаться.
Просилась Анна разрешить вернуться и во времена Петра II. Но и здесь не находила никакого отклика. Она была никому не нужна в Петербурге, она была никому не нужна и в Миттаве. Следовало просто жить и доживать свой век.
Правда, еще до отъезда пожилого Бестужева-Рюмина, в жизнь Анны постепенно, но уверенно входил другой мужчина Эрнст Иоганн Бирон, а после отставки первого, так и вовсе стал главным и единственным для неё. Он происходил из балтийских немцев. Его амбиции были серьезно выше тех возможностей, которые ему могло позволить право рождения. Уже несколько лет он состоял на службе у Анны Иоанновны, пройдя путь от секретаря до камергера.
Интересно, что этот человек до того, как приблизился к герцогине, не был женат. Вступил он в брак уже в чине ее камергера, в 1723 году, а ведь ему на тот момент было уже 33. Близость к Анне, кажущаяся поспешной женитьба, породили волну слухов о том, что брак нужен был для легитимизации детей, которые рождались в результате близкой связи с герцогиней. В частности, французский дипломат Жак Иоахим Тротти де ла Шетарди, к примеру, утверждал[12], что сыновья Бирона Петр и Карл «бесспорно дети царицы Анны». А сам брак этот француз сравнивает с другой женитьбой для прикрытия, в которую вступят в будущем граф Линар и Юлиана Менгден сравним чуть позже и мы.