Владимир Дараган - Оптимистические этюды стр 10.

 За тысячу ты позвонишь своему знакомому?

 Это для начала,  сказала Вероника и начала разрезать стейк.  Они что, из подошвы стейки делают? Да, это для начала, на испытательный период. Причем деньги сразу, а то я вас бизнесменов знаю. Кстати, ты женат?

Я признался, что женат.

 Жаль,  сказала Вероника.  А то бы у нас бизнес веселее пошел. Впрочем, ты учти, я не умею готовить и терпеть не могу мыть посуду.

 Готовить я умею,  успокоил я ее.  А посуду будет мыть посудомоечная машина.

 У тебя есть посудомоечная машина?  спросила Вероника.

 Нет, у меня маленькая кухня.

Я подозвал официантку и заплатил за ужин.

 Пошел составлять бизнес-план,  сказал я Веронике.  Спокойно доедай, твой телефон у меня есть, если что  позвоню.

 Ты не позвонишь,  сказала Вероника.

 Не позвоню,  сказал я.

 А ты мне понравился,  сказала Вероника.  Не врал, таких бизнесменов редко встретишь. Я нашу встречу запомню.

 Да,  сказал я.  Этот вечер и мне врежется в память.

Память

Наступает время, когда воспоминания интереснее и красочнее, чем мечты о будущем. Из памяти всплывают картинки голубого неба, зеленого, с цветами, луга, синяя гладь лесного озера, залитые туманом утренние улицы, первые, еще клейкие листья И еще волны на море, приносящий запах водорослей ветер, столик на ресторанной веранде, освещающая бутылку вина свеча

 Почему у тебя ничего не написано про меня?  спросила она.

 Я еще не закончил,  сказал он.  Помню, как ты куталась в меховой воротник, а твои глаза блестели в свете фонаря, помню твое счастливое лицо, когда ты показывала корзинку, полную белых грибов, помню, как ты радовалась, когда мы вошли в нашу первую квартиру, где не надо было спешить, смотреть на часы А что помнишь ты?

 Я все это помню. И твои неумелые руки, и как я купалась вечером в озере, и голая заходила в воду. Заходила медленно, знала, что тебе нравится на меня смотреть. Странно Вот я говорю, и все это становится неинтересным. Слова все упрощают, лучше помнить картинки и еще что-то, о чем лучше думать, а не говорить и писать. Ты работай, а я пойду погуляю.

 На улице холодно, вот шарф, надень его.

Она надела шапочку, обмотала горло шарфом.

 Ты знаешь,  сказала она,  можно целыми днями говорить о любви, а можно помнить, что мне надо не забыть шарф. И для меня то, что ты помнишь о шарфе, важнее тысячи слов.

Слова

Писатели пытаются описать словами неописуемое. Сия простая, но спорная мысль пришла мне в голову, когда в один морозный день я шел по Тверскому бульвару. В мороз обостряется чувство одиночества и собственной ненужности. Вокруг толпа закутанных фигур, все стремятся сохранить тепло и отгораживаются от любого общения. Навстречу идет молодая женщина, на ее лице застыло недовольно-серьезное выражение. «Идет, как усталая манекенщица»,  думаю я, пытаясь описать ее походку. Потом стараюсь забыть придуманное  ведь я никогда не видел, как ходят усталые манекенщицы.

Самое опасное в морозный день  это безразличие. У памятника Тимирязеву сворачиваю направо, перехожу улицу. Вроде горел зеленый сигнал светофора, но я не уверен  на морозе теряется чувство опасности, ты перестаешь присматриваться к машинам, появляется наивное ощущение, что водители понимают, что тебе холодно и неуютно, и они должны относиться с сочувствием к твоему желанию идти быстрее вперед.

Вот еще поворот, еще, вход во дворик, открываю дверь. Это музей Алексея Толстого. Хотел ли я туда зайти? Вроде хотел погреться в кафе, но там надо мыть замерзшие руки, сидеть, ждать, пить и есть то, что ты не любишь. Мне больше хотелось домой, чтобы сварить картошку, нарезать помидоры и разогреть вчерашний бефстроганов. А потом заварить чай и пить его не спеша, поглядывая в окно, залитое холодным солнечным светом.

Но дом далеко, я стою в дверях под прицелом трех пар глаз. Охранница, не увидев в руках сумки, теряет ко мне интерес; гардеробщица с южным акцентом приглашает повесить куртку, кассирша-экскурсовод продает билет и говорит, что пойдет со мной.

Я не люблю, когда экскурсовод рассказывает что-то скучающей толпе, но один на один  это неплохо.

 Алексей Николаевич Толстой жил на втором этаже,  говорит худенькая, прихрамывающая женщина в черном платье, и мы медленно поднимаемся по старой простенькой лестнице.

Входим в огромный кабинет писателя, заставленный дорогой, явно английской мебелью. Стены в картинах, над бюро висит портрет Петра Первого, рядом его бюст, слепок прижизненной маски Петра. В комнате четыре рабочих места.

 Утром он работал, стоя у бюро,  рассказывает моя спутница.  Потом печатал на машинке за этим маленьким столиком, к обеду он перемещался к третьему столику около камина, где правил и думал. А за большим столом он любил просматривать официальные бумаги и беседовать с гостями.

Я вспоминаю Набокова, который в Париже писал по ночам, сидя на унитазе, приспособив чемодан в качестве столика.

 Тут он писал про Петра,  продолжает экскурсовод.  Жаль, что не успел дописать.

Я киваю, это интересно.

 Хотите секрет?  женщина приближается ко мне и понижает голос.  Может, он и не собирался дописывать. Он, наверное, хотел, чтобы все остались молодыми.

Я опять киваю, не спорю  спросить у Алексея Николаевича уже ничего нельзя.

 Он был гениальным писателем,  сообщает спутница «последние новости».  Сейчас вообще нет писателей, а вот он

 Несущий голову в облаках,  говорю я.  А потом на землю, с портфельчиком на работу. Или с пакетами в кармане за молоком и хлебом.

 Это вы о чем?

 Это так, из его «Гадюки».

 Алексей Николаевич не спускался на землю,  обижается собеседница.  Он нес голову в облаках до последних дней.

Я опять не спорю. «Красный барин», любимец Сталина, депутат, лауреат, председатель Союза писателей, автор романа «Хлеб», любитель красивой жизни и красивых женщин. Но не мне его осуждать, он вернулся в Россию  это было непростое решение.

Спальни и ванной нет. Вместо них музыкальный салон. Дешевые стулья, рояль, на стене портрет красавицы. Это Наталья Васильевна  третья жена писателя, прототип Кати Рощиной из «Хождения по мукам». Я не могу оторвать глаз.

 Он потом женился на своей секретарше!  говорит экскурсовод и качает головой.  Молодая, энергичная, но ее портрета у нас нет. Она тут жила до 1982-го года. Это ее ограбили.

Это уже неинтересно, это было потом, в другую эпоху.

На улице я вижу женщину средних лет, в шубе, с непокрытой головой. Ей холодно, но сохранить укладку волос для нее важнее. Вслед за ней идет девушка в яркой куртке  молодая, энергичная, длинноногая. Она прижимает телефонную трубку к уху и рассказывает подруге про вчерашний веселый вечер.

 Как же она непохожа на Катю Рощину,  думаю я, поднимаю воротник и иду к метро.

В шумной подземной суете я согреваюсь, забываю про Катю, Дашу, отчаянного Алексашку, старенькую машинку «Ундервуд», портреты на стенах, уютный столик у камина. Потом, в тесноте вагона вдруг понимаю, что после квартиры писателя я поневоле старался нести голову в облаках, но вот пришлось спуститься на землю и я иду по ней, мысленно прижимая к себе портфельчик с какими-то ненужными бумагами.

Портфель

Сейчас мало кто носит портфели. Студенты и школьники с рюкзаками, очень деловые люди с дипломатами, в которые, если верить фильмам, помещается один миллион долларов в стодолларовых купюрах. Остальным хватает телефона в кармане  он и бумажник, и документы, и книга, и блокнот, и многое другое.

В далекие времена я любил портфели. Помимо конспектов, учебников и бутербродов я всегда носил книги. Автобусы, метро, электрички  а где еще можно почитать всегда занятому студенту полное собрание сочинений Томаса Манна или Джека Лондона? В портфеле всего было два тома  вдруг один закончу, а тут и следующий готов к прочтению.