Всего за 164.9 руб. Купить полную версию
Но Гена Листваков на странный вопрос отреагировал еще более странно. Он достал сигару, помял ее, не спеша раскурил, насладился ароматом и потом с блаженным выражением лица ответил на вопрос вопросом:
Ты, что ли, со Степаненко начал работать?
Вопрос ясновидящего! Врать своим Корсаков не любил вообще, а в данном случае врать было опасно: Гена иногда отказывался помогать, и тогда сдвинуть его было просто невозможно.
Начинаю. Точнее сказать, это не совместная работа, а некий обмен информацией.
Листваков человек серьезный скрытый намек понял сразу и не обиделся.
Ладно. В конце концов дело твое. Дружников фигура серьезная, в каком-то смысле до сих пор загадочная и знаковая. Мог бы сейчас руководить каким-нибудь банком или крутой фирмой, а он простой пенсионер. В подробности я тебя посвящать не буду, но мы его много раз пытались просветить на предмет сотрудничества, и тишина. Или мы плохо следили, или он так хорошо шифруется. Но, скорее всего, не хочет отвлекаться на мелочи вроде нас.
Листваков говорил уже не как друг, а как хозяин серьезного предприятия по производству интеллектуальной продукции. И если не только слушать его слова, но и улавливать интонации, воспринимать мимику, то был в этих словах старого приятеля упрек. Упрек профессионала новичку: ну, куда еще ты-то лезешь?.. Корсаков не обиделся. Он в самом деле тут был «на чужом поле», поэтому спокойно и беззастенчиво задал очередной вопрос:
А если он в самом деле пенсионер?
Листваков сморщил физиономию, и в голосе его дребезжала ухмылка:
Старик, его постоянно грузят такими предложениями, каких ты никогда и не сделаешь, и не получишь. Таких людей не отпускают, даже если они очень хотят на пенсию. Ему предлагают златые горы, а он отказывается. И заметь, без всяких обид и последствий.
Феликс Александрович Дружников оказался крепким стариком чуть выше среднего роста. Собственно, его и стариком-то называть было бы неточно. Скорее, мужчина неуловимо старше средних лет. Не считать же годы мужику! Из прихожей сразу прошли в кабинет, расселись. Начал Дружников:
Степаненко мне звонил, рассказал о вас, его рекомендация, конечно, дорогого стоит, но сути я не уловил. Мне даже показалось, что он и сам не понял, чего вы хотите. Вы могли бы сейчас поставить вопрос прямо, без уверток?
И он замолчал, занявшись раскуриванием трубки. Корсаков, помня о вчерашнем разговоре, внес некоторые изменения в свой монолог, старался говорить кратко и закончил свой монолог так:
В общем, кратко говоря, я хотел бы понять, почему в советское время об этом убийстве так молчали? Почему его так скрывали?
Дружников внимательно посмотрел на него, положил трубку в пепельницу и широким жестом отодвинул ее в сторону, будто давая понять: сейчас предлагаю всерьез!
Знаете, сказал он, этот вопрос можно считать и наивным, и очень серьезным, я бы сказал, глубинным, сущностным! Рассуждать ваше дело, а я выскажу свое мнение. О событиях лета восемнадцатого года в Екатеринбурге долгое время у нас не говорили, потому что и дело-то само загадочное, какое-то киношное, что ли
А точнее? спросил Корсаков.
Дружников усмехнулся:
Я ведь вас не перебивал. Но нетерпение ваше понимаю, и на вопрос отвечу, но с условием
Молчу, молчу, согласился Корсаков.
Об этих событиях мало говорили потому, что так было удобнее всем, а удобно было потому, что никто не мог сказать точно, кто и какие распоряжения отдавал, кто и как их исполнял, и никто не хотел навлекать на себя излишнее внимание, пытаясь во всем этом разобраться. Сам факт расстрела Романовых, например, был сформирован много лет спустя через воспоминания старого и больного человека, который, как выяснилось позже, якобы рассказал их известному историку. А уж как один рассказывал, а другой этот рассказ воспринял и понял дело совсем другое. Дружников обреченно развел руками. А расстрел событие не рядовое, признавая этот факт, надо его каким-то образом объяснить, а точнее, оправдать, вплести, так сказать, в полотно истории
Но ведь и в истории Англии, и в истории Франции такое было! не удержавшись, перебил Корсаков. И никто особенно-то эти страны не обвиняет.
У России в этом смысле свой путь, своя судьба, усмехнулся Дружников. Был такой анекдот в советское время: «При капитализме эксплуатация человека человеком, а при социализме наоборот».
Это как «наоборот»? спросил после крохотной паузы Корсаков. Как понимать?
Как хотите, так и понимайте, а суть одна: вы, русские, никогда не можете быть правы! расхохотался Дружников. Отсмеявшись, продолжил: Отвечать на ваш вопрос, если серьезно, можно часами, потому что разных несуразностей набралось, как говорится, вагон и маленькая тележка. Вы в Свердловске бывали? Это я так Екатеринбург по старой памяти именую. Если не бывали, то надо вам знать, что тот самый Ипатьевский дом, где будто бы все это случилось, находится в центре города, на берегу пруда, который многими тогдашними жителями воспринимался как место воскресных прогулок. Возникает вопрос: а с чего это вдруг семью Романовых селят в центре города, хотя все понимают, что ограничивать доступ к этому дому будет сложно? А доступ неизбежен хотя бы потому, что любопытство людское ни одна революция не угасит, и обыватель туда попрет валом! И вопрос этот не пустой, потому что с ним связана реальная история, о которой я осведомлен. История такова: в середине семидесятых к Брежневу вдруг приходит глава КГБ Андропов и просит рассмотреть вопрос о сносе этого самого Ипатьевского дома. После Гражданской этот дом как только не использовали: перестраивали, передавали из рук в руки и снова уродовали разными преобразованиями, так что ценности никакой он не представлял ни для кого. И вдруг сам председатель КГБ предлагает дом этот снести. Мотивация у Андропова была понятная: дескать, близится подписание Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, будут открыты границы для культурного обмена, поедут иностранцы. Есть, мол, опасность того, что дом Ипатьева, как место расстрела бывшего императора и его семьи, станет объектом повышенного внимания и ряда провокаций. Брежнев согласился, и решение было принято. Казалось, все сделано и забыто, ан нет. Никому не известно, как это случилось, но случилось! Пошел слух, что Андропов покрывал какие-то вскрывшиеся грехи чекистов. Ну, а если уж снесли дом, где были расстреляны Романовы, то и грехи эти стали именно с этим расстрелом связывать. И, судя по всему, об этом же задумался и Леонид Ильич. Он вообще-то чересчур воинственным и не был, а уж с годами и вовсе смягчился. Конечно, сам он ни о какой ядерной войне и думать не хотел, вранье это все, поверьте. И этот документ в Хельсинки в семьдесят пятом подписывал, чтобы максимально снизить опасность войны. Скажу вам, Игорь, больше: неофициальными путями наводили мосты по поводу сближения и с теми кругами, которые коммунизм не принимают, но в своих странах очень авторитетны, например, с английской монархией. Была такая идея, но переговоры закончились на самом раннем этапе. Английская сторона сразу предупредила: пока коммунисты не повинятся в убийстве семьи Романовых, ее величество, как официальное лицо, никаких переговоров вести не будет, хотя, как вы несколько минут назад справедливо заметили, в ту манном-то Альбионе тоже было, что королю голову отрубили. Но получается, им можно, а нам ни в коем случае!
Дружников махнул рукой:
И тут вдруг главный чекист просит снести дом, где вроде бы этих самых Романовых расстреляли. Поневоле возникают вопросы! Был у Леонида Ильича довольно близкий товарищ министр внутренних дел Николай Анисимович Щелоков. Тоже силовой министр, но не такой сильный, как Андропов, хотя не такой влиятельный, а борьба между ними шла серьезная. Я бы даже сказал бескомпромиссная! Поговаривают, что Щелоков был таким бесстрашным как бы потому, что за ним Брежнев стоял, а я точно знаю, что Леонид Ильич его иногда даже упрекал: дескать, ты, Коля, не в свои дела лезешь. Впрочем, потом, уже после смерти Брежнева, Андропов Щелокова, что называется, «наказал».