Всего за 199 руб. Купить полную версию
Но тот же объект является и реальным материальным объектом, который станет предпосылкой или послужит конкретной предпосылкой и определит способ действия, т.е. явится универсальным способом компенсации любой нехватки. Таким способом эргативное выражение может включать в себя целую программу действия или последовательность операций, наборы инструментов и объектов, например, способы поставки пищи или правила строительства могут включать список продуктов, источников сырья и материалов и т.п. Таким образом, объекты включены в действия, которые представляют собой способ включенность в потоки циркулирующих благ (объектов), через связь с которыми развертывается человеческое существование, в стихию обращения которых человек всецело погружен.
От синтаксиса к семантике
Анализ глагольных форм в эргативной семантике вообще представляет особую тематическую область, позволившую совершить целый ряд открытий в лингвистике: исследованы показатели переходного-непереходного характера действия, агентивности-фактитивности, центробежных и нецентробежных версий действия, затронуты проблемы залоговой нейтральности эргативной конструкции, посессивности, отношения эргативного строя с активным и номинативным типами синтаксиса и т.п. Внимание исследователей привлек тот факт, что используемый прежде активный падеж действующего лица при переходном сказуемом, в языках эргативного строя «выражается орудийным (инструментальным) падежом, а неоформленный именительный падеж служит для выражения подлежащего при непереходном сказуемом».24 Эргативная конструкция в целом характеризуется особым обозначением субъекта переходного действия при форме его объекта, совпадающей с формой субъекта непереходного действия.
Переходность и непереходность имеет отношение к форме, соответственно, прямого или косвенного дополнения эти связки в нашем сознании имеют функцию аберрации времени. Так в австралийских языках «существительные имена имеют втрое больше падежей, чем в латинском языке, а глагол целую массу своеобразных видов и времен, совершенно непереводимых на другие языки. В австралийских языках преобладают слова, обозначающие видимые предметы и явления, отвлеченные понятия находят весьма редко соответствующие выражения.25 Древнерусские глаголы имели до 9 временных показателей, выражающих разные аспекты переживания времени. Особым образом артикулируются разные аспекты продолженного времени (перфект) и особое восприятие действующего субъекта (волитивность-неволитивность, действие-состояние).
Эргативный «субъект» (отсутствующий) лишен возможности целостного видения мира и представления об управляющих природой законах. В современном понимании он лишен доступа к «картине мира» и «бытию» как царству законов, этим миром управляющих. Человек традиционного общества, используя выражение Хайдеггера, «обделен миром». Применительно к характеристике его сознания можно говорить о его «обделенности бытием», т.е. отсутствии онтологического основания его мышления. В определенном смысле, глаголам бытия в примитивных языках соответствуют глаголы движения (ассоциированные с группой глаголов действий (*Лететь глагол действия летящего камня; и *дать лететь глагол действия бросающего камень человека), которые при неразвитости временных и залоговых показателей прочно связаны с глаголами состояния (форма перфекта).
Соответственно представление о движении (в природе) неотделимы от представлениях о действии (человека). Эту связь движений (в природе) и действий (человека) через различные аналогии последовательно артикулировали натурфилософы-досократики, особенно Гераклит. А теоретический анализ охарактеризовал Аристотель в многочисленных набросках своего учения о движении и действии (от «Физики» и «Метафизики» до «Никомаховой этики» и «Политики»).
Аналогичным образом и сам язык привязан не столько к функции передачи информации о видимом действии, сколько к сообщению о производимом этим действием впечатлении (аффекте захваченности действией).
По общему направлению мысли, в связи с существующими представлениями о тотемизме как универсальном образе первобытного мышления, предвосхищающем все мыслимые исторические эпохи мышления, и эргативность оказалась связанной с представлением о «действии тотема», в котором «размещается» действие человека.
Еще в довоенное время С. Л. Быховская отметила неадекватность подобного объяснения с точки зрения самой исторической перспективы исследования. Характеризуя культурно-исторические условия эпохи, в которую К. Уленбек проецировал формирование эргативности, она указывала, в частности, что «поскольку личность являлась неотделимой частью коллектива и тотема, она в одно и то же время являлась и субъектом действия Его (т.е. К. Уленбека Г.К.) force cachée стоит уже вне коллектива и над ним, это уже стадия развития не тотемизма, а религии»26
Это объяснение конечно не проясняло характера самой проблемы эргативности, относясь скорее к базовой субъект-объектной коллизии, которая волновала ученые умы той эпохи. В них получила освещение проблема специфики обеспечивающих формирование эргативности «норм сознания».27
Вряд ли можно состязаться в аргументации с лингвистами по предмету эргативного синтаксиса. Но речь должна идти о возможностях позиционирования раскрываемой с помощью данных лингвистики особой области «эргативной семантики». Эргативная семантика призвана раскрыть и наличие специфической «логики эргативности». С точки зрения семантики может быть уточнена и концепция тотемизма и расширено наше представление о существе тотемического миропредставления. Не случайно, применительно к исторической антропологии Мезоамерики и изучению современных Амазонских сообществ, не знающих тотемизма, но культивирующих в остаточной форме каннибализм и жертвоприношения, исследователи фиксируют одну и ту же базовую логику, относимую к «метафизике хищничества» восходящей к общему быту охотничьих народов.
В настоящее время существует даже жесткое разделение и утверждение в качестве альтернативных систем тотемизма и жертвоприношения. Если контексты тотемической классифицирующей семантики, досконально исследованы структуральными технологиями, то «метафизики хищничества» не поддаются какому-то единственному, т.е. универсальному методу исследования. Они изучаются при помощи целого комплекса подходов: семиологических и феноменологических дескриптивных подходов, делёзовской техники номадологии (Вивейруш Де Кастро), соединяющей психоаналитический (шизанализ) и геофилософский) подходы того же Делёза, акторно-сетевой теории (Б. Латур и др.,), социально-антропологических и культурно-антропологических техник описания. Одно из предложенных определений специфического способа оперативного мышления охотника перспективизм (ср.: конкурирующие оценки «перспективизма» В. де Кастро у Ф. Дескола и мифологики К. Леви-Строса), позволяет вполне адекватно описывать состояние охотника-хищника, который, сознавая себя включенным в состав «пищевой цепи» амазонских тропических ареалов, одновременно переживает себя как охотником, так и потенциальной жертвой. Перспективизм означает способность моментально преобразовывать знаки действий в знаки опасности, а последние переводить в действия защиты, либо нападения в зависимости от существующих условий и избранных стратегий, характера вооружения, конкретных обстоятельств и т.п. Именно в этих условиях эйдетическое схватывания «целостной ситуации» позволяет действовать не просто в соответствии с логической последовательностью предпринимаемых действий, а моделировать концептуальный план и выстраивать собственную логику и последовательность действий.