Стрельченко Дарина - Исчёрканная стр 3.

 Вы забыли три вещи, дамы. Первое: тут камеры. Второе: то, что вы ему уши прокололи степлером, стоит от пяти до пятнадцати тысяч. Это не я придумала, это в КоАПе написано. За сколько вы столько зарабатываете? За полгода? Вот и будете расплачиваться полгода, заодно в ШИЗО поскучаете за то, что степлер свистнули. Третье: я умею писать и помню, где стоит ящик для обращений. Так что не надо думать, что это блеф.

Лена отговаривала Аню из десятого лезть на стену, чтобы прибавили срок и увезли во взрослую колонию туда её родителям было ближе ездить на свидания.

 Ты между небом и землёй выбираешь. Либо терпишь ещё полгода без свиданий и выходишь, либо ещё три года на взрослой зоне со свиданиями. Ты дура? Ань, ты реально дура?

Лена, сверкая глазами, обличала мелких, которые после дежурства швыряли консервные банки за стену:

 Что, свинья, да? Свинья? Иди ещё одну банку брось и хрюкнуть не забудь, кабаниха!

Маргарита ходила за Леной тенью, чтобы вовремя оттащить, выручить и прикрыть. В гневе у Лены отказывали тормоза; Маргарита уверяла себя, что просто не хочет, чтобы однажды Лена тоже вытолкнула кого-то из окна.

Весной Маргарита написала заявление на сдачу ЕГЭ следом за Леной.

А в промежутках становится жутко

Прости, дорогая, мне некуда больше идти.

Господь, как водитель последней маршрутки,

Ещё далеко, но я знаю, что точно в пути.

***

ЕГЭ они не сдали как и не посадили яблони. Лену в гипсе никуда не пустили, а Маргарита завалила.

Когда Лене стало лучше, её перевели в лазарет. В первый же день Маргарита зашла к ней вечером сразу, как отдежурила по кухне. Лена лежала, глядя в окно; за решёткой качались ветки и сгущались сумерки. Она была вся в бинтах; левая рука в гипсе, полголовы острижено. Царапины на лице схватились коркой, и выглядело это жутковато, даже в полутьме

 Э-эй. Лен.

Лена повернула голову. Маргарита осторожно присела рядом, стараясь, чтобы матрас не дёрнулся. Ей сказали, Лене до сих под колют обезболивающее: сломаны три ребра, рука, челюсть, повреждены коленные чашечки. Лена рвалась на экзамен даже так, но из-за лекарств в голове стоял туман так она написала Маргарите, когда смогла держать ручку.

 Приветик.

Где-то высоко была приоткрыта форточка. В лазарет доносился запах дождя и шум с дороги. Ветки мотало ветром, по стенам метались тени.

«Ты тут как?»  хотела спросить Маргарита, но сказала совсем другое:

 Ты мне так и не рассказала, чем песня закончилась.

 Какая песня?  спросила Лена, выпрастывая свободную руку из-под одеяла.

 Про маршрутку.

Лена поняла не сразу. Пошарила глазами по потолку, будто искала там текст.

 Я тебе напишу потом. Завтра.

 Завтра,  кивнула Маргарита. Слово было как камушек во рту. Ещё пятьдесят четыре «завтра», и

Ей все говорили: не считай. Но оно как-то само считалось с тех пор, как сказали, что получилось с УДО. Несмотря на то, что экзамены завалила.

 Мне сказали, что кексики сыграли. Типа, позитивная деятельность,  усмехнулась Маргарита. Лена хрипло засмеялась. Маргарита положила руку на её ладонь поверх одеяла.

 Спи давай. Выздоравливай.

Через неделю Лену навестили отсидевшие в ШИЗО активисты; в ШИЗО они попали после того, как Лена сказала, что это они побили стёкла в подвале.

После визита Лену быстро перевели в вольную больничку. Маргарита получила письмо.

«Я тебе не дообъяснила про прóпасть и шар. Шар это всё вокруг, все мы, весь мир. Он катится в пропасть. Мы не можем остановить это остановить это может только чудо. Но мы можем попробовать задержать падение, чтобы чуда дождаться».

Дальше шло перечисление учебников, которые Маргарита должна достать, если тоже хочет сдавать химию. В конце была приписка:

Приводи свои стада

Ко мне, как на водопой,

Я ещё живой.

Позови своих детей

Ко мне, если те не спят,

Видишь, я распят.

Покажись, как силуэт

Вдали, если хватит сил

Я тебя любил.

Так легко, как будто соль

Земли поглотила вас,

Я играю вальс.

***

Как только установилась погода, Маргарита пошла раскапывать лунки у хозблока. Приходилось то и дело отгонять кота всё норовил прыгнуть на лопату.

Маргарита не знала, как сажать яблони; порылась в библиотеке пусто. Поэтому сажала так, как казалось правильным. Воткнула в ямы деревянные палки, поставила рядом саженцы, расправила корни. Привязала саженцы к палкам. Присыпала землёй и полила. Закончив, постояла, разглядывая берёзы над стеной и грязь под ногтями.

Вечером тридцатого «завтра» Маргарита поговорила по телефону с Леной. Лена была бодра, рассказала, что познакомилась с соседкой по палате химиком-технологом; уверяла, что снова будет сдавать химию на следующий год. Спрашивала, как кот. Маргарита сказала, что кот в порядке и что она посадила яблони.

Сорок третьего «завтра» ей сказали, что Лена умерла в больнице.

Вечером пятьдесят третьего Маргарита пошла к хозблоку. Три яблони подсохли, но вроде держалась. Маргарита положила ладонь на ствол четвёртой, стараясь не нажимать сильно. Ствол был шершавый, по нему бежали букашки, под корой текли какие-то соки.

 Чёрных? Остаться решила?  крикнула воспитательница.

Маргарита внимательно посмотрела на яблоню, запоминая. И пошла за вещами.

А в промежутках становится жутко

Прости, дорогая, мне некуда больше идти.

Любовь, как водитель последней маршрутки,

Ещё далеко, но я знаю, что точно в пути.

Глава 4. Ошейник

Электронный пропуск. Дверное стекло с трещиной. Доска с расписанием и крашеные скамейки вдоль стен. Карточка, чтобы расплачиваться в столовой,  всегда нулевая; деньги, которые Маргарита получала во «Дворике», она тратила на другое.

Новая школа была ещё старее, чем прежняя. В холле пахло тряпками и хлоркой, в рекреации висели выцветшие фотообои с берёзами, на лестничных пролётах под ногами скрипел коричневый кафель. И всюду были толпы людей. Толпы слоняющихся, бегущих, кричащих.

Маргарита ненавидела давку в раздевалке; приходила за полчаса до первого урока повесить куртку, пока никого нет. Уходила, когда последний урок давно заканчивался,  чтоб забрать куртку, когда в раздевалке пусто. Одевалась и медленно шла домой; выйдя из школьной калитки, раскуривала кофейную «Диву Никотина». Пальцы мёрзли без перчаток, ногти пожелтели от сигарет. Маргарита докуривала под фильтр, обжигала рот и гортань. Двух «Див Никотина» хватало на дорогу до «Дворика».

Скрип кроссовок по линолеуму. Эхо и стук мяча в спортзале. Стук дверей. Крики и хохот, мелодии мобильных, постоянная лента клипов на переменах. Дребезжащий, ввинчивающийся в уши звонок.

После разграфлённой колонии звуки били по ушам, рябило в глазах, и кружилась голова. В первый день Маргарита шарахалась от людей, забивалась в угол на переменах. В классе устроилась за предпоследней партой у стены. Села бы за последнюю, но там обитал местный чудик, весь в перхоти и вонявший потом.

Скрип маркера по доске. Крошки мела. Ветер, врывающийся в открытую фрамугу. Грязно-жёлтый тюль, встающий парусом, и облупленный подоконник. Запах макарон с подливой.

В библиотеке ей выдали учебники, которые из-за года издания сильно расходились с теми, что были у одноклассников. Маргарита смотрела в правила и параграфы и не понимала ничего. Цифры двоились, мысли путались. Одну из одноклассниц звали Галя; когда её вызывали к доске, Маргарита вздрагивала, слыша как наяву: Гляибля.

На неё тут почти не обращали внимания, немножечко сторонились. Словно её не было. Только учителя говорили «Чёрных» во время переклички. Всё.

Может, им дали такое указание: не трогать её. Может, её считали прокажённой; в конце концов, все в классе знали, откуда она пришла. Иногда Маргарите казалось, что на неё оглядываются, показывают пальцем, когда она не видит; шепчутся, когда не слышит.