Всего за 249 руб. Купить полную версию
Ворота захлопнулись. В замке повернулся ключ.
Где-то за панельными домами глухо прогудела электричка.
Мирские родители
Огромный котел посреди поляны источал ароматный пар. Седобородый дед в неподпоясанной белой рубахе, в холщовых портах, осторожно раздвинул молодые елочки, прошлепал босиком по мягкому мху и траве (не помять бы первые ландыши!), склонился над котлом, принюхался. И весело заорал в ельник:
Мать! Ты глянь, чего нам внуки-то приготовили! Чем уважили! Это ж хвасоля! С грудинкой жареной! Да с этим, как его красное баре-то в Питере жрут которое
Вот разорался старый, добродушно поварчивая, поправляя белый платок, из ельника вышла старушка в просторном холщовом платье так же, как дед, без пояса и босиком. Хвасоли он не едал. Гляди-ко пташку малую как напугал!
Она кивнула на молодую рябинку, едва зацветшую, в ветвях которой прыгал зяблик. От дедова крика зяблик было притих, но тут снова встрепенулся и пустил громкую трель. Потом перелетел на соседнюю елочку и снова защебетал будто хотел окружить всю поляну кольцом из песен.
А красное то томатом зовется, иначе яблоком полюбовным Не наша еда ну, да молодым виднее теперь, чем стариков-то кормить.
Во, поднял дед указательный палец, яблоко полюбовное! Любят нас, значит. Помнят. Уважают.
Он ловко выдернул из-за пазухи деревянную ложку на веревочке и собирался было запустить ее в варево но кинул взгляд под корни большой сосны. И снова весело заорал:
Ты глянь, и кувшин приготовили! А в кувшине-то он запустил палец в дымящийся сосуд, облизал, в кувшине-то вино заморское! Да горячее! Да с травками душистыми! Ух, разуважили внуки старого деда! Давненько такого от них не видали, давне-енько
Дед обеими руками схватил кувшин и хотел было порядочно из него отхлебнуть да его одернула старушка.
Ты бы, отец, людей подождал, сказала она, устраиваясь поудобнее на огромном стволе поваленной ели. Люди-то подходить начнут скажут, мол, чего это дед Степан с бабкой Марьей поперед всех уж и ложки запускают, и из кувшина хлещут? Нехорошо так-то. Не для нас одних, чай, внуки старались.
Она снова поправила платок и, оглянувшись по сторонам, понизила голос:
Да и баба Мерява, чай, в гости заглянет. Поперед Мерявы-то не годится Старше ее никого ведь нет.
Дед кашлянул, посерьезнел. Кивнул согласно и чинно опустился на еловый ствол рядом с бабкой, сложив на коленях морщинистые руки.
Поляна дышала маем. Утреннее солнце будто медом обливало сосновую кору, покачивались бутоны ландышей, зяблик все лил свою журчащую песенку то с рябины, то с ели. Где-то вдали куковала кукушка, а из-под трухлявого ствола березы выглядывал гриб-строчок бурый, складчатый.
Хорошо-то как, Марья, вздохнул дед. В такое утро жить бы да жить Али внуков в гости ждать.
Старушка грустно покивала головой, тоже вздохнула, зачем-то снова поправила платок.
Из ельника не торопясь выходили люди старики и старухи, в таких же белых, грубого холста, неподпоясанных платьях и рубахах. Они чинно кланялись в пояс Степану и Марье, приветствовали друг друга, усаживались рядом вокруг котла. Завязывались понемногу степенные беседы.
Как деревня-то ваша? Стоит?
Стоит покудова. Да внуки все в гости не едут.
И у нас не едут. Давеча свиньи лесные амбар подрыли дак некому и починить.
А молодые-то есть у вас?
Куда там. Не осталось давно никого ни молодых, ни детишек. Кто в город подался, кто в села большие. И то молодые, им бы пожить.
Вот и у нас такожде
Время от времени кто-то из стариков бросал выжидающий взгляд на котел и кувшин но к трапезе никто не приступал. Все ждали чего-то.
Наконец, из глубины ельника послышался негромкий звон и старики встрепенулись, разом обернувшись в ту сторону. Звон приближался, глуховатый, металлический, совсем непохожий на голос птицы и зверя и все же будто рождавшийся из жирной торфяной земли, из болот и ельника, из первых майских колокольцев. Ветви раздвинулись и на поляну вышла невысокая женщина.
Она была немолода но и старой назвать ее было трудно. Пожалуй, у нее вовсе не было возраста. Лицо ее было словно вырезано из корявого соснового ствола деревенским резчиком или, быть может, охотником? Широко посаженные светлые глаза смотрели строго, но приветливо.
Одета женщина была совсем не так, как прочие. Длинная белая рубаха, спускавшаяся до колен, была у нее подвязана красным поясом, расшита красными нитками. Ноги обмотаны белой холстиной толстые, крепкие, будто стволы деревьев. На ногах кожаные постолы, на голове белый широкий плат. Концы его спускались на спину, будто крылья.
И подвески множество подвесок украшало ее наряд. Височные кольца в несколько рядов спускались к плечам, длинные цепочки перевивали плат, тяжелые подвески с лосиными головами, утиными и лягушачьими лапками покачивались на груди, крученые браслеты-змеи стягивали рукава рубахи. Все это звучало, звенело, вливалось в майскую песню леса.
Женщина вышла на середину поляны, поклонилась в пояс старикам. Те все как один поднялись, поклонились в ответ.
Привет тебе, баба Мерява.
Привет и вам, мирские матери. Привет вам, отцы мирские.
Она подошла к стволу ели старики подались чуть в стороны, давая ей место посередине. Степан и Марья оказались у Мерявы по правую руку.
Ты смотри, чем нас внуки-то распотешили! кивнул дед Степан на горячий котел. Хвасоля, да с мясом, да вина заморского кувшин! Вспомнили, а?
Мерява кивнула, не торопясь сняла с пояса металлическую ложку на цепочке ручка ее украшена была литой головой лосихи.
Ну, миряне, крякнул дед Степан, начнем, благословясь?
Начнем, меряне, кивнула Мерява и первая запустила ложку в душистое варево.
За ней потянулись и старики. Ели степенно, молча, не перебивая друг друга только вздыхали да щурились от удовольствия. Горячая фасоль с грудинкой и впрямь была хороша. Не пожалели внуки и соли, и перцу, и душистых травок. По кругу пошел кувшин, глаза стариков заблестели, повеселели.
Дед Степан отхлебнул в очередной раз, передал кувшин соседу справа деду Кузьме с дальнего хутора вытер усы тыльной стороной ладони.
И тут заметил напротив, в осинках и елочках, серую тень.
Тень жалась стыдливо, пряталась за деревца, переминалась с ноги на ногу. И жадно, тоскливо глазела на стариков, на кувшин и котел. Глаз дед Степан не видел, но взгляд этот даже издалека обжигал его холодом смертным и бесприютностью.
Дед тихонько подтолкнул локтем жену, одними глазами показал ей на осинки. Та чуть слышно охнула и зашептала что-то на ухо бабе Меряве. Мерява посмотрела и кивнула только подвески звякнули в такт.
Эй, мил человек! с облегчением заорал дед Степан в сторону тени. Выдь к честному народу, покажись, каков ты есть! Да не боись, не съедим сами накормим! Да напоим еще, мы сёдни как баре! Выдь, говорю, сюда!
Тень, немного поколебавшись, нерешительно выступила из осинок на свет. Это был совсем молодой светловолосый парень лет, наверное, двадцати, а то и младше. Страшно худой, с глубоко запавшими глазами, одетый в когда-то добротную, а теперь изгвазданную торфом, изодранную солдатскую шинель, в которой местами еще угадывался серый мышиный цвет. Парень переминался босыми ногами по шишкам и старой хвое, обнимал себя руками и дрожал крупной дрожью то ли от холода, то ли от страха.
Ну, чего жмесси к котлу вали! Али солдата учить надо? прикрикнул Степан.
А Мерява поманила парня рукой в змеиных браслетах.
Тот вздрогнул, как от удара, когда его назвали солдатом. Но подошел покорно, как зачарованный, опустился на мох у ног Мерявы.
Вот, так-то лучше, одобрил Степан. Ложка-то есть у тебя?
Парень, будто во сне, медленно вытащил из-за пазухи обгрызенную алюминиевую ложку. Тоскливый взгляд его не отрывался от котла, где булькала фасоль с грудинкой.