Вы будете на этом бале? спросил Аркадий.
Он для меня его дает, проговорил Матвей Ильич почти с сожалением. Ты танцуешь?
Танцую, только плохо.
Это напрасно. Здесь есть хорошенькие, да и молодому человеку стыдно не танцевать. Опять-таки я это говорю не в силу старинных понятий; я вовсе не полагаю, что ум должен находиться в ногах, но байронизм смешон, il a fait son temps[15].
Да я, дядюшка, вовсе не из байронизма не
Я познакомлю тебя с здешними барынями, я беру тебя под свое крылышко, перебил Матвей Ильич и самодовольно засмеялся. Тебе тепло будет, а?
Слуга вошел и доложил о приезде председателя казенной палаты, сладкоглазого старика с сморщенными губами, который чрезвычайно любил природу, особенно в летний день, когда, по его словам, «каждая пчелочка с каждого цветочка берет взяточку». Аркадий удалился.
Он застал Базарова в трактире, где они остановились, и долго его уговаривал пойти к губернатору. «Нечего делать! сказал наконец Базаров. Взялся за гуж не говори, что не дюж! Приехали смотреть помещиков давай их смотреть!» Губернатор принял молодых людей приветливо, но не посадил их и сам не сел. Он вечно суетился и спешил; с утра надевал тесный вицмундир и чрезвычайно тугой галстух, недоедал и недопивал, все распоряжался. Его в губернии прозвали Бурдалу, намекая тем не на известного французского проповедника, а на бурду. Он пригласил Кирсанова и Базарова к себе на бал и через две минуты пригласил их вторично, считая их уже братьями и называя Кайсаровыми.
Они шли к себе домой от губернатора, как вдруг из проезжающих мимо дрожек выскочил человек небольшого роста, в славянофильской венгерке, и с криком: «Евгений Васильич!» бросился к Базарову.
А! это вы, герр Ситников, проговорил Базаров, продолжая шагать по тротуару, какими судьбами?
Вообразите, совершенно случайно, отвечал тот и, обернувшись к дрожкам, махнул раз пять рукой и закричал: Ступай за нами, ступай! У моего отца здесь дело, продолжал он, перепрыгивая через канавку, ну, так он меня просил Я сегодня узнал о вашем приезде и уже был у вас (Действительно, приятели, возвратясь к себе в номер, нашли там карточку с загнутыми углами и с именем Ситникова, на одной стороне по-французски, на другой славянской вязью.) Я надеюсь, вы не от губернатора?
Не надейтесь, мы прямо от него.
А! в таком случае и я к нему пойду Евгений Васильич, познакомьте меня с вашим с ними
Ситников, Кирсанов, проворчал, не останавливаясь, Базаров.
Мне очень лестно, начал Ситников, выступая боком, ухмыляясь и поспешно стаскивая свои уже чересчур элегантные перчатки. Я очень много слышал Я старинный знакомый Евгения Васильича и могу сказать его ученик. Я ему обязан моим перерождением
Аркадий посмотрел на базаровского ученика. Тревожное и тупое выражение сказывалось в маленьких, впрочем, приятных чертах его прилизанного лица; небольшие, словно вдавленные глаза глядели пристально и беспокойно, и смеялся он беспокойно: каким-то коротким, деревянным смехом.
Поверите ли, продолжал он, что когда при мне Евгений Васильевич в первый раз сказал, что не должно признавать авторитетов, я почувствовал такой восторг словно прозрел! «Вот, подумал я, наконец нашел я человека!» Кстати, Евгений Васильевич, вам непременно надобно сходить к одной здешней даме, которая совершенно в состоянии понять вас и для которой ваше посещение будет настоящим праздником; вы, я думаю, слыхали о ней?
Кто такая? произнес нехотя Базаров.
Кукшина, Eudoxie, Евдоксия Кукшина. Это замечательная натура, émancipée[16] в истинном смысле слова, передовая женщина. Знаете ли что? Пойдемте теперь к ней все вместе. Она живет отсюда в двух шагах. Мы там позавтракаем. Ведь вы еще не завтракали?
Нет еще.
Ну и прекрасно. Она, вы понимаете, разъехалась с мужем, ни от кого не зависит.
Хорошенькая она? перебил Базаров.
Н нет, этого нельзя сказать.
Так для какого же дьявола вы нас к ней зовете?
Ну, шутник, шутник Она нам бутылку шампанского поставит.
Вот как! Сейчас виден практический человек. Кстати, ваш батюшка все по откупам?
По откупам, торопливо проговорил Ситников и визгливо засмеялся. Что же? идет?
Не знаю, право.
Ты хотел людей смотреть, ступай, заметил вполголоса Аркадий.
А вы-то что ж, господин Кирсанов? подхватил Ситников. Пожалуйте и вы, без вас нельзя.
Да как же это мы все разом нагрянем?
Ничего! Кукшина человек чудный.
Бутылка шампанского будет? спросил Базаров.
Три! воскликнул Ситников. За это я ручаюсь!
Чем?
Собственною головою.
Лучше бы мошною батюшки. А впрочем, пойдем.
XIII
Небольшой дворянский домик на московский манер, в котором проживала Авдотья Никитишна (или Евдоксия) Кукшина, находился в одной из нововыгоревших улиц города ***; известно, что наши губернские города горят через каждые пять лет. У дверей, над криво прибитою визитною карточкой, виднелась ручка колокольчика, и в передней встретила пришедших какая-то не то служанка, не то компаньонка в чепце явные признаки прогрессивных стремлений хозяйки. Ситников спросил, дома ли Авдотья Никитишна?
Это вы, Victor? раздался тонкий голос из соседней комнаты. Войдите.
Женщина в чепце тотчас исчезла.
Я не один, промолвил Ситников, лихо скидывая свою венгерку, под которою оказалось нечто вроде поддевки или пальто-сака, и бросая бойкий взгляд Аркадию и Базарову.
Все равно, отвечал голос. Entrez[17].
Молодые люди вошли. Комната, в которой они очутились, походила скорее на рабочий кабинет, чем на гостиную. Бумаги, письма, толстые нумера русских журналов, большею частью неразрезанные, валялись по запыленным столам; везде белели разбросанные окурки папирос. На кожаном диване полулежала дама, еще молодая, белокурая, несколько растрепанная, в шелковом, не совсем опрятном, платье, с крупными браслетами на коротеньких руках и кружевною косынкой на голове. Она встала с дивана и, небрежно натягивая себе на плечи бархатную шубку на пожелтелом горностаевом меху, лениво промолвила: «Здравствуйте, Victor», и пожала Ситникову руку.
Базаров, Кирсанов, проговорил он отрывисто, в подражание Базарову.
Милости просим, отвечала Кукшина и, уставив на Базарова свои круглые глаза, между которыми сиротливо краснел крошечный вздернутый носик, прибавила: Я вас знаю, и пожала ему руку тоже.
Базаров поморщился. В маленькой и невзрачной фигурке эманципированной женщины не было ничего безобразного; но выражение ее лица неприятно действовало на зрителя. Невольно хотелось спросить у ней: «Что ты, голодна? Или скучаешь? Или робеешь? Чего ты пружишься?» И у ней, как у Ситникова, вечно скребло на душе. Она говорила и двигалась очень развязно и в то же время неловко: она, очевидно, сама себя считала за добродушное и простое существо, и между тем что бы она ни делала, вам постоянно казалось, что она именно это-то и не хотела сделать; все у ней выходило, как дети говорят нарочно, то есть не просто, не естественно.
Да, да, я знаю вас, Базаров, повторила она. (За ней водилась привычка, свойственная многим провинциальным и московским дамам, с первого дня знакомства звать мужчин по фамилии.) Хотите сигару?
Сигарку сигаркой, подхватил Ситников, который успел развалиться в креслах и задрать ногу кверху, а дайте-ка нам позавтракать, мы голодны ужасно; да велите нам воздвигнуть бутылочку шампанского.
Сибарит, промолвила Евдоксия и засмеялась. (Когда она смеялась, ее верхняя десна обнажалась над зубами.) Не правда ли, Базаров, он сибарит?
Я люблю комфорт жизни, произнес с важностию Ситников. Это не мешает мне быть либералом.
Нет, это мешает, мешает! воскликнула Евдоксия и приказала, однако, своей прислужнице распорядиться и насчет завтрака, и насчет шампанского. Как вы об этом думаете? прибавила она, обращаясь к Базарову. Я уверена, вы разделяете мое мнение.