Слыхали мы эту песню много раз, возразил Базаров, но что вы хотите этим доказать?
Я эфтим хочу доказать, милостивый государь (Павел Петрович, когда сердился, с намерением говорил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хорошо знал, что подобных слов грамматика не допускает. В этой причуде сказывался остаток преданий Александровского времени. Тогдашние тузы, в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни эфто, другие эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами), я эфтим хочу доказать, что без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, а в аристократе эти чувства развиты, нет никакого прочного основания общественному bien public[10], общественному зданию. Личность, милостивый государь, вот главное; человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней все строится. Я очень хорошо знаю, например, что вы изволите находить смешными мои привычки, мой туалет, мою опрятность наконец, но это все проистекает из чувства самоуважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга. Я живу в деревне, в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе человека.
Позвольте, Павел Петрович, промолвил Базаров, вы вот уважаете себя и сидите сложа руки; какая ж от этого польза для bien public? Вы бы не уважали себя и то же бы делали.
Павел Петрович побледнел.
Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе не приходится объяснять вам теперь, почему я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться. Я хочу только сказать, что аристократизм принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди. Я говорил это Аркадию на другой день его приезда и повторяю теперь вам. Не так ли, Николай?
Николай Петрович кивнул головой.
Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, говорил между тем Базаров, подумаешь, сколько иностранных и бесполезных слов! Русскому человеку они даром не нужны.
Что же ему нужно, по-вашему? Послушать вас, так мы находимся вне человечества, вне его законов. Помилуйте логика истории требует
Да на что нам эта логика? Мы и без нее обходимся.
Как так?
Да так же. Вы, я надеюсь, не нуждаетесь в логике для того, чтобы положить себе кусок хлеба в рот, когда вы голодны. Куда нам до этих отвлеченностей!
Павел Петрович взмахнул руками.
Я вас не понимаю после этого. Вы оскорбляете русский народ. Я не понимаю, как можно не признавать принсипов, правил! В силу чего же вы действуете?
Я уже говорил вам, дядюшка, что мы не признаём авторитетов, вмешался Аркадий.
Мы действуем в силу того, чтó мы признаём полезным, промолвил Базаров. В теперешнее время полезнее всего отрицание мы отрицаем.
Всё?
Всё.
Как? не только искусство, поэзию но и страшно вымолвить
Всё, с невыразимым спокойствием повторил Базаров.
Павел Петрович уставился на него. Он этого не ожидал, а Аркадий даже покраснел от удовольствия.
Однако позвольте, заговорил Николай Петрович. Вы всё отрицаете, или, выражаясь точнее, вы всё разрушаете Да ведь надобно же и строить.
Это уже не наше дело Сперва нужно место расчистить.
Современное состояние народа этого требует, с важностью прибавил Аркадий, мы должны исполнять эти требования, мы не имеем права предаваться удовлетворению личного эгоизма.
Эта последняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; от нее веяло философией, то есть романтизмом, ибо Базаров и философию называл романтизмом; но он не почел за нужное опровергать своего молодого ученика.
Нет, нет! воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, я не хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он патриархальный, он не может жить без веры
Я не стану против этого спорить, перебил Базаров, я даже готов согласиться, что в этом вы правы.
А если я прав
И все-таки это ничего не доказывает.
Именно ничего не доказывает, повторил Аркадий с уверенностию опытного шахматного игрока, который предвидел опасный, по-видимому, ход противника и потому нисколько не смутился.
Как ничего не доказывает? пробормотал изумленный Павел Петрович. Стало быть, вы идете против своего народа?
А хоть бы и так? воскликнул Базаров. Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья-пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом он русский, а разве я сам не русский?
Нет, вы не русский после всего, что вы сейчас сказали! Я вас за русского признать не могу.
Мой дед землю пахал, с надменною гордостию отвечал Базаров. Спросите любого из ваших же мужиков, в ком из нас в вас или во мне он скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.
А вы говорите с ним и презираете его в то же время.
Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?
Как же! Очень нужны нигилисты!
Нужны ли они или нет не нам решать. Ведь и вы считаете себя не бесполезным.
Господа, господа, пожалуйста, без личностей! воскликнул Николай Петрович и приподнялся.
Павел Петрович улыбнулся и, положив руку на плечо брату, заставил его снова сесть.
Не беспокойся, промолвил он. Я не позабудусь именно вследствие того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин господин доктор. Позвольте, продолжал он, обращаясь снова к Базарову, вы, может быть, думаете, что ваше учение новость? Напрасно вы это воображаете. Материализм, который вы проповедуете, был уже не раз в ходу и всегда оказывался несостоятельным
Опять иностранное слово! перебил Базаров. Он начинал злиться, и лицо его приняло какой-то медный и грубый цвет. Во-первых, мы ничего не проповедуем; это не в наших привычках
Что же вы делаете?
А вот что мы делаем. Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда
Ну да, да, вы обличители, так, кажется, это называется. Со многими из ваших обличений и я соглашаюсь, но
А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
Так, перебил Павел Петрович, так: вы во всем этом убедились и решились сами ни за что серьезно не приниматься.
И решились ни за что не приниматься, угрюмо повторил Базаров.
Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился перед этим барином.
А только ругаться?
И ругаться.
И это называется нигилизмом?
И это называется нигилизмом, повторил опять Базаров, на этот раз с особенною дерзостью.
Павел Петрович слегка прищурился.
Так вот как! промолвил он странно спокойным голосом. Нигилизм всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за что же вы других-то, хоть бы тех же обличителей, честите? Не так же ли вы болтаете, как и все?
Чем другим, а этим грехом не грешны, произнес сквозь зубы Базаров.
Так что ж? вы действуете, что ли? Собираетесь действовать?
Базаров ничего не отвечал. Павел Петрович так и дрогнул, но тотчас же овладел собою.