Всего за 199 руб. Купить полную версию
Пойми меня, очень тебя прошу, шептал Эдгар, прикрыв глаза. В трудные минуты он зачем-то смотрел в окно и говорил. Ему было жутко стыдно за эти «женские беседы», но они единственные давали силу. Не могу я позволить нам оступиться снова. Тебе было мало того, что мы пережили? Благо, отделались только пожеланием сходить к батюшке от психотерапевта. И зачем я к нему пошёл? Все эту Линду слушал А ей мало! Если начнём беспечно себя вести, приаязываться, бегать с вытянутым языком, ничего путного точно не выйдет.
Что значит это «бегать с вытянутым языком», Эдгар и сам толком не понимал. Скорее чувствовал интуитивно. Бывало, наваляться проблемы конфликты с коллективом на новом месте работы, трудный класс, замок на двери кабинета заедет и он себе говорил: «Не бегай с вытянутым языком!» И все чудом налаживалось: коллеги становились приветливыми, класс послушным, а замок сам собой открывался, издавая звонкий щелчок. Так было ну почти всегда. Обычно Эдгара просто увольняли, объясняя такой исход безынициативностью или безответственностью. «Ну проблем-то нет, говорил себе Эдгар. Значит, я их решил».
Хлопнув дверцей шкафа, Эдгар начал собираться на работу. Настала пора решать новые проблемы. Залпом осушил стакан воды и начал перепрыгивать через сумки с вещами, щупая рукой стены. В ноябре утра уже были холодными и тёмными, но даже это не заставляло открыть плотные шторы.
Да где этот пиджак? Эдгар всё же включил настольную лампу в изъеденном молью цветастом абажуре. Предстояло совершить невероятное: найти серый пиджак в ворохе серых вещей, в спешке запихнутых в чемодан. Эдгар не то, чтобы любил переезжать Скорее не мог по-другому. И сборы с последующим беспорядкам терпеть не мог, слишком напоминало с детства знакомые погромы.
Найдя пиджак, Эдгару пришлось разбудить Ариадну Фёдоровну, у которой он снимал комнату, чтобы попросить утюг. К его огромному (пусть и не выраженному в крике) удивлению и негодованию, абсолютно вся одежда, включая злосчастный пиджак, была мятой.
Эдгару был необходим кофе. «А то ещё засну на первом уроке прямо перед детьми,» подумал он.
Кухня у Ариадны Фёдоровны была похожа на все остальные: маленькая, с исцарапанной газовой плитой, железными кружками и чайником в цветочек, холодильником при входе и столом с разноцветной клейонкой у окна, издали похожей на лоскутное одеяло. Над столом опасно нависла полочка с книгами, статуэтками и фотографиями каких-то людей. В самом центре из потолка торчала лампочка.
По правде сказать, всякие кухни, спальни и гостиные Эдгар не рассматривал. Он предпочитал снимать комнату именно у бабушек. Пусть они и надоедливо лезли с расспросами, вполне удовлетворялись выдуманными ответами. Зато беспорядок не устраивали. Хотя бы работать и отдыхать было возможно.
«Здесь точно нужно продержаться побольше, пообещал себе Эдгар, доедая бутерброд. А зависит это только от того, не стану ли я болтать попусту с незнакомцами и не натворю ли чего и рисунки не буду ли малевать, как в прошлый раз! Ну и, само собой, не буду ли бегать на поводу у очередной избалованной особы»
С таким настроем он, взгромоздив на себя пальто и не забыв портфель, отправился в тёмное осеннее утро. Идти было далеко, автобусы-то в Домишке не ходили Только поезда, которые проносятся и проносятся, воют и воют Надоели!
Идти предстояло мимо путей. Домишко, где довелось поселиться Эдгару, или Эдгару Львовичу, как его теперь чаще будут называть, было тремя пятиэтажками возле станции. Ближайшая школа находилась в селе, дальше по путям. Туда Эдгар Львович и пошёл, включив в проводных наушниках французский мотив. Заснуть можно, да и хотелось окончательно оставить за спиной всё старое Об этом нельзя вспоминать. Иначе Эдгар опять будет рисовать на полях тетради с конспектами уроков всё, что с ним происходило.
Лилит стояла, расправив чёрные вьющиеся волосы навстречу ветру. Шёл дождь, и казалось, будто она разноцветная тучка, которая спустилась на землю. Осенние холода ещё не наступили, и Лилит сняла кожаную куртку, которую разрисовала закатом, прячась под ней от обстрела водяными иголками. Дождь был единственным поводом, разрешавшим учительнице распускать волосы и ходить в кожаной разрисованной куртке. Так считали все, кроме самой Лилит: она была согласна с дождём.
Тензи наконец выбежала из подъезда. Без зонтика. С блестящим, словно подтаявшая льдинка, лицом и растрепанной, обычно такой аккуратной, причёской. Светлое платье с вышитым воротничком тот час покрыли тёмные точки-капли.
Опять плачешь, у дождя хлеб отбираешь? Хоть бы зонтиком прикрылась, а то он ещё разозлится и сильнее пойдёт. Живо под куртку!
Тензи рухнула в объятья Лилит. Ноги почти не держали, голова жутко болела, хотелось спать. Она прижалась к плечу старшей подруги:
Он опять расстроен. Папа Никогда себе этого не прощу, Лилит! Никогда! Он он даже ушёл, когда я сказала «прости»! Даже не хочет со мной разговаривать!
И Тензи расплакалась ещё больше.
Ну, ну, тише, Лилит гладила растрёпанные светлые волосы, обнимая подругу теплом куртки и сердца, клянусь своими красками, ты всё опять приукрасила. Настоящая художница!
Лилит уставилась на озябший пустырь, вдоль которого проходила железная дорога. Пусть Тензи поплачет, и потом они снова поговорят.
Тензи и Лилит жили в этом доме около станции, словно ждали, что кто-то скоро к ним приедет. Очередной поезд грохотал сквозь дождь, кто-то спешил кого-то обнять. Лилит смотрела вслед проносящимся вагонам. Она могла обнимать только Тензи, свой лучик света. И никуда не нужно ехать: счастье уже рядом!
Из окна дома Эдгара повалил дым.
Вот же бывают родители-паровозы, честное слово! Если этот товарищ продолжит в том же духе, таким и станет. Настолько утонет в сигаретном дыму, что собственных детей со стульями будет путать! Ещё не видела новенького учителя литературного чтения у малышей? Это кошмар! Дымит как паровоз, лицо, будто пепельница под носом, потому и хмурится хуже бабки на лавочке. Те хоть детям улыбаются, а он и с детьми работает! Прямо подошла бы и сказала: счастье не высиживают! От того, что будешь просто на попе сидеть и хмуриться, оно не появится.
Может, он просто кашу готовит, а она у него убежала.
Ага, Лилит чуть отстранилась и поправила подруге шарф, который чуть съехал во время обнимашек. И тефтели печёт.
Тефтели же не пекут
А я о чем!
Бедный Мой папа, наверное, так же грустит. Он так меня любит, а я
Так, ну всё. Я не для этого тебе рассказала. Смешить тебя пытаюсь, а ты с дождём турниры устроила. Обыграла уже, утонем сейчас. Ну-ка улыбнись.
Я хочу помочь папе. Он много работает и едва может ко мне выбираться раз в месяц, приезжает сюрпризом а я не в универе. Ругается, что прогуливаю. Говорит, исключат, и я потом зарабатывать не смогу. А я к этому иду, ты понимаешь? Мне уже одно издательство ответило, они готовы рассмотреть мои иллюстрации. На творчество нужно столько времени и сил, особенно если оно и работа тоже. Я просто не могу и учиться, и реализовываться! Пусть и так больно от того, что огорчаю папу
Бывают родители-паровозы, а бывают ходячие неврозы Боится он, что ты разленишься и не сможешь стать самостоятельной, а значит, и счастливой быть. Ну разве не видит, что ты за девочка? Разве не понимает, что ты талантище и большая молодец, на творчестве пытаешься зарабатывать. Одни за дымом ничего не видят, другие за нервами
Ты не понимаешь Он бросил трубку и ушёл!
Конечно, врать-то не получается. Сам небось в такое попадал, и не раз. Ещё и себя грызёт, что ты из-за его психозов внутриголовных так убиваешься. Смотри, скоро курить вместе с Эдгаром начнёт, они превратятся в паровозы и уедут далеко-далеко.