Всего за 164.9 руб. Купить полную версию
Я была послушным (читаем: пугливым) ребенком, поэтому не выходила за пределы обозначенных границ, которые заканчивались углублением в стене со стеклоблоками. Там я и сидела во время перемены одна, на границе двух миров: безопасного левого крыла и всей остальной школы, в которой царили хаос и насилие. Откуда ни возьмись, из мира 2 (того, где хаос и насилие) в левое крыло вбежала запыхавшаяся шестилетка, такая же, как и я, очевидно, с тех же курсов, и села рядом со мной, облокотившись на стеклоблоки. Я была в недоумении. Откуда она убегала? Ах да! Глупая я. Конечно, от огромного старшеклассника. Бедная! Как она только выжила?
Девчонка сидела рядом со мной и молчала. Я почувствовала внутри нарастающую тревогу. «Скажи что‐нибудь! Так и будешь молчать? требовал мой еще маленький, но уже абьюзивный внутренний критик. У тебя ведь совсем нет друзей».
Как тебя зовут? после недолгих внутренних уговоров произнесла я.
Ксюша, ответила девчонка, но тут мой мозг сыграл со мной злую шутку. Нашу персидскую кошку звали Ксюшей пушистую, черно-белую, и я была уверена, что людей Ксюшами звать не могут, поэтому мозг изменил «Ксюшу» на «Кирюшу».
Откуда ты бежишь? Я продолжила задавать вопросы, так и не представившись.
С четвертого этажа, я хожу туда в туалет это весело.
Я ничего не ответила, только крепко задумалась: нам запрещали ходить в любой другой туалет, кроме того, что был в левом крыле, а она ходит писать не в правое крыло, не на второй этаж, даже не на третий, а на четвертый! Я недоумевала, и следующий вопрос снова задался как‐то сам по себе:
Что веселого?
По лестнице побегать, а если повезет, то под лестницей посидеть.
Я не успела ничего сказать, как она вскочила, бросив: «Ну, я пошла».
Так в моей жизни появился первый друг, которому я даже не успела представиться. В тот день меня забирал папа, и я ему рассказала о новом знакомстве.
Может, ее зовут Кира? спросил он.
Нет, Кирюша, твердо ответила я.
С Кирюшей будем называть ее так я дружу до сих пор. Ну как «дружу»? Мы подписаны друг на друга в «Инстаграме», иногда отправляем реакции на сториз, а совсем недавно она пригласила меня на свадьбу. Стоит отметить, это единственная подруга со школьных лет, общение с которой мне захотелось сохранить, хотя с большинством даже теми, кто своим присутствием в моей ленте не пробуждал никаких неприятных воспоминаний, я не хотела иметь ничего общего. Так часто бывает, когда есть прошлое, в которое возвращаться не хочется. Ты выплакал его у психолога, все осознал, вынес важные уроки и научился жить без каких‐либо отягощений. И вот тебе пишет одна девочка из твоего класса, другая из параллели (вы даже были лучшими подружками, и она приходила с бойфрендом к тебе на свадьбу) и ты либо удаляешь их сообщения, либо так и оставляешь непрочитанными. Да, там написано: «Катя, ты мечтала стать писательницей и стала! Ты большая молодец!» но ты все равно оставляешь послание без ответа, потому что оно из прошлого, в которое ты решила больше никогда не возвращаться.
Я была Кирюше плохой подругой. Скорее всего, именно благодаря дружбе с ней стало понятно, что подруга я так себе. С одной стороны, я ее любила, мы висели часами на телефоне (все помнят горячую от часовых бесед трубку стационарного аппарата и маму, уже третий раз заходящую в комнату и повторяющую: «Не виси на телефоне, я жду звонка от тети Оксаны!»), ходили друг к другу в гости, менялись куклами (у Кирюши была темнокожая Барби, которую мама разрешала ей купать в ванне, и я очень завидовала), и она была первым человеком, с которым мне хотелось поделиться чем‐то интересным.
С другой я часто сублимировала в отношениях с ней то, что не находило выхода в коммуникациях с другими. Например, меня буллили[4] в школе одноклассники я посылала их куда подальше, но не чувствовала, что мне хочется им как‐то отомстить: сказать еще более обидную вещь, пихнуть, толкнуть, отпинать со злости. Я всего этого не делала, потому что не умела, хотя подобное поведение не редкость в детском мире. Кажется, будто то, что не находило выхода в отношениях с агрессорами, всплывало в отношениях с подругой. Конечно, я ее не пинала, не толкала и не обзывала, но пакостила по мелочи. Например, когда мы качались на качелях-балансире, я могла специально соскочить, чтобы она резко упала вниз. Или парни могли зло над ней шутить, а я рассказывала про нее еще что‐нибудь, чего они не знали и что становилось дополнительным поводом для шуток, и смеялась вместе с ними. Или я могла опоздать на встречу на час, хотя знала, что она будет ждать меня, пока я не приду.
Мое отношение к ней не было жестоким, я ее не оскорбляла, не унижала, но вечно что‐то вытворяла, как мелкая задира-хулиганка. Кирюша все это терпела, иногда обижалась, но я была великолепна в извинениях, и она меня прощала.
Все это продолжалось вплоть до окончания школы; правда, с возрастом градус моей хулиганистости снизился, я погрузилась в свои драмы и рефлексии, да и наш социум мой и Кирюшин был разбавлен уже другими людьми, и мы больше не варились в одном котле, как в начальных классах. Сейчас я подмечаю, что вела себя с подругой так же, как со мной вел себя мой старший брат. Вряд ли это была сублимация, скорее язык любви, который я переняла у него. Пройдет много лет, прежде чем брат извинится передо мной за свое поведение, как и я извинюсь перед Кирюшей за свое. Я до сих пор испытываю стыд перед ней, хотя прошло много лет и много правильных слов было сказано. Да и она отвечала, что не злится и не обижается; все это было важным уроком для нее, в первую очередь о том, что надо учиться понимать и оберегать свои личные границы.
Я не умею прощать ни себя, ни других. Скорее со временем просто забываю события, чувства притупляются, но прощение вещь для меня непостижимая. Например, Кирюша простила всех: и тупых одноклассников, и меня. Я не простила: ни их, ни себя. Забыла, отрефлексировала, проработала но не простила. Для меня прощение это оправдание, логическое или не очень объяснение чужого поступка и как бы признание: «Ну поступил человек дерьмово, ну так вот получилось». Не моя история. Я извлекаю уроки, иду дальше, забываю, но не прощаю.
За первые десять лет активной социализации я пришла к выводу, что дружба вещь крайне лживая и ненадежная. Хорошие подруги типа Кирюши с годами отворачивались от меня, или же наши отношения набирали дистанцию, оставаясь лишь реакциями на сториз, а лживые и ненадежные становились все ближе. Еще одно странное наблюдение: с хорошими подругами я вела себя отвратительно, то и дело резко вскакивая с качелей-балансира (и буквально, и метафорически), а с плохими хорошо, но с качелей вскакивали они.
С Дашей Могильниковой мы познакомились в лагере «Апельсин» в Крыму. Фамилия Даши у всех вызывала то вопросы, то насмешки, но она из каждой ситуации выходила bitch with poker face[5]. Даша была единственной дочерью в семье, ее родители хорошо зарабатывали, называли ее принцессой и постоянно баловали. Говорят, что подобное отношение помогает детям полюбить себя, но в случае с Дашей помогло стать заносчивой стервой. Поездка в этот лагерь, как и в любой другой, стала для меня травматичной: не помню деталей, но мне в очередной раз объявили бойкот. Я поссорилась с компанией девочек из нашего города, и они перестали со мной общаться. Даша, которая была хитрой, смекалистой и, стоит отметить, продолжала со мной дружить, не пошла против коллектива и тоже включила игнор. Когда мы вернулись домой в Челябинск, она мне ни с того ни с сего позвонила со словами: «Мась, ты как?
Я соскучилась! Увидимся?» И я увиделась.
Сама не знаю почему. Это был не первый случай, когда я забивала на дерьмовые поступки в свой адрес и продолжала общаться (если подумать, делала ровно то же, что и Кирюша по отношению ко мне).