INSPIRIA - Шмуц стр 9.

 Бекон-яйцо?  спрашивает мужчина.

 Бейкон-ейцо,  повторяет она, надеясь, что это не было похоже на идиш.

Рейзл тут же, не заходя в кампус, разворачивает пакет и моментально влюбляется в горячий мясной парок, вырывающийся из-под фольги. Она откусывает кусок и облизывает губы, собирая соленый вкус, и дер Башефер не поражает ее молнией, и она глотает, чтобы освободить место еще куску. Яйцо мягкое, почти как крем, а хазер хрустящий. Ей не положено знать, что это такое, но Гугл показал: розовый курносый зверь с большими ушами. Йиден умирали, чтобы не есть свинью, а она живет! Сэндвич приправлен перцем и маслом, вкус наполняет не только ее рот, но и ее нос, ее уши, растекается из горла и живота по всему ее телу, поглощая Рейзл, пока она поглощает сэндвич.

Сэндвич быстро заканчивается. Сытость снова сменяется пустотой некошерная еда съедена, и нет благодарности, которую надо было бы произнести. Хотя она, конечно, не произносила благословения и перед началом «трапезы». Жаль, что нет благословения на трейф: «Благословен ты, Г-сподь Б-г наш, сотворивший плод свиньи. Подаривший нам бекон».

У стеклянной двери, ведущей в колледж, Рейзл копается в сумке в поисках пропуска и еще одной салфетки, уверенная, что жир на подбородке ее выдаст. Она роется в сумке, сначала вылавливает запасные гигиенические прокладки и сидур, карманный молитвенник, и тут же роняет его обратно, на дно сумки.

* * *

После занятий Рейзл идет в кафетерий, где другие студенты едят бургеры, картошку и ланчи, купленные в автоматах. Рейзл всегда берет с собой кошерный ланч из дома. Она изучает столики в поисках свободного места, где можно присесть с термосом и книжкой. Найдя идеальное местечко в дальнем углу зала, Рейзл кладет на стул рюкзак и вдруг замечает, что на нее смотрит девушка, вся в черном: от волос и свитера до ботинок с огромными черными подошвами. На девушке длинная черная юбка даже длиннее, чем у Рейзл.

Рейзл делает глубокий вдох и кивает ей.

 Я могу тут сесть?  спрашивает она.

 В свободной стране живем,  говорит другая девушка. Или это парень? У них у всех глаза накрашены черным.

Рейзл балансирует на краешке пустого стула, не чувствуя себя достаточно комфортно, чтобы достать обед из дома, но стесняясь уйти.

 Почему вы все в черном?  спрашивает Рейзл, внезапно почувствовав прилив уверенности.

 Как мило,  говорит девушка своей компании, закатывая глаза.  Она не знает, кто такие готы,  и снова поворачивается к Рейзл.  Точняк. Да?

Рейзл кивает, не до конца понимая, с чем соглашается. Это какое-то новое слово, вместо «гойты»? Гойты знают, что они гойты? И зачем нееврейке так себя называть?

 Черная одежда это не главное. По ней мы друг друга находим,  говорит девушка.  Как ты находишь своих,  она указывает на длинную темную юбку Рейзл.

 Я не гойта, я хасидиш,  говорит Рейзл. Все смеются, щеки Рейзл наливаются красным.

 Мы про тебя знаем,  говорит гойта-гот.  Вы, считай, главные в Бруклине. И на шоу Опры были хасидим. Опра ваших любит.

Рейзл молчит. Она не собирается спрашивать, что такое «Опра» и что у нее за шоу.

 Я Сэм,  говорит гойта-гот.  А это Спарк и Курт,  она указывает на людей за столом.

Оба что-то бормочут. Новые знакомства всегда тревожны для Рейзл, потому что она не пожимает руки парням. Но эти не протягивают рук, а делают какой-то жест пальцами, так что Рейзл вообще не приходится их трогать; ее не ставят перед выбором.

На столе между ребятами лежит телефон. Из него выходит белый раздвоенный провод, один конец которого входит в ухо Курта, другой в ухо Спарка. Их тела пульсируют, они опираются плечами друг на друга, будто вот-вот упадут.

Сэм водружает на стол большую поношенную сумку. Сумка обвешена металлическими цепями, на застежке большой серебряный крест. При его виде Рейзл инстинктивно ежится. Сэм этого не замечает, продолжая внимательно и безрезультатно копаться в сумке.

 Как жрать-то хочется,  говорит Сэм.

Рейзл достает свой обед и предлагает Сэм свою ложку.

 А что там у тебя?  спрашивает Сэм, указывая на термос.

 Чолнт[24],  говорит Рейзл.

Оказывается, гойты-готы обожают чолнт.

 Чили по-еврейски,  говорит Спарк.

 Смотри, там картошка. Это ирландско-еврейское рагу,  говорит Курт.

Сэм усердно работает стальной ложкой Рейзл, принесенной из дома. Остальные находят пластиковые приборы и присоединяются к пиру.

 Что это за сосиски?  спрашивает Курт.

Этого Рейзл не знает. Просто мамины кишке[25]: мука, жир, перец, паприка.

Они уплетают кусок за куском, нежное мясо с ребрышек, фасоль и ячменные семена, блестящие после готовки с мозговыми костями и золотистой картошкой, приправленные луком, чесноком и паприкой.

 А ты сама не будешь?  спрашивает Сэм.

Рейзл кивает, но она не уверена. Ей можно есть с ними? Можно при них произносить браху?[26] Разве это не то же, что молиться в метро, по дороге на учебу, анонимный давенер в окружении гойим? Нет, они все заметят, что она шевелит губами, может, решат, что она сумасшедшая, если она начнет читать благословение при них.

Так что Рейзл просто смотрит пока они поедают ее обед, она поедает их глазами. На Сэм висит тяжелая цепь с ключами. Ее глаза обведены черным карандашом, но они сами мягкие, карие, светящиеся голодом. Ее волосы, выкрашенные в смелый иссиня-черный, гладко лежат на одном плече, другая часть головы коротко острижена. Под белой пудрой на щеках проглядывают веснушки, из-за которых она выглядит довольно невинно, а не как призрак.

В левой ноздре Сэм блестит сережка-гвоздик, а внизу по центру носа колечко. В брови тоже металлические колечки, как шов в волосках, будто их слишком старательно выщипали. Когда Сэм открывает рот, чтобы проглотить еще одну ложку чолнта, Рейзл видит, что язык у нее тоже проколот.

В мире Рейзл есть только один вид прокола в мочке уха, для бриллианта или жемчужины.

 Это больно?  спрашивает Рейзл, указывая на прокол в щеке Сэм.

 Не,  говорит Сэм.  Даже если больно, это не важно. Жить тоже больно.  Боль для Сэм не проблема. Может, это цель.  Бога же тоже прокололи,  говорит она, приглядываясь к Рейзл.

 Ты веришь в?..  Сказать «Йойзла» Рейзл не может, потому что Сэм не поймет, но другое его имя, запрещенное, она тоже не смеет произнести.

 В Иисуса? Ну да,  говорит Сэм.  Нормальный парень.  И добавляет:  Хочешь, я тебя проколю?

 Ты сделаешь это для меня?

 Конечно, зай. Кроме клитора,  добавляет она.  Тут лучше найти профессионала.

Рейзл видела такие проколы. В интернете.

Ни в детстве, ни в подростковом возрасте Рейзл не знала слова, обозначающего часть, находящуюся в центре ее тела,  только «там». Дортн. Или «это место». Йене платц. Целая территория, источающая запахи и жидкости,  и без названия. А в интернете много-много названий, много-много мест. Там еще есть клитор. А на кожаной бусинке клитора иногда есть металлическая бусина.

 Будет больно?  спрашивает Рейзл как можно более спокойным голосом.

 Чутка,  непринужденно отвечает Сэм.  Зато потом тако-о-ой кайф. Оно того стоит.

 Ой,  слово вырывается изо рта Рейзл, Сэм смеется.

 Ты не сказала, как тебя зовут, девочка-ой.

 Рейзл.

Сэм снова окидывает взглядом Рейзл, на этот раз более внимательно.

 Вау. Это очень готское имя.

 Правда?  удивленно спрашивает Рейзл.

 А то. Бритва?[27] Да ты угроза обществу.

Рейзл не поправляет ее.

Рейзл принимает новое имя, а Сэм принимает ее в длинной юбке, с длинными рукавами, явно отличающуюся от других студентов.

Впоследствии Рейзл часто садится с Сэм и ее друзьями в кафетерии, где они ничего не едят или, по крайней мере, ничего не покупают, потому что у них нет денег, а иногда потому что кто-то приносит на обед риталин[28], а Рейзл потому что у нее с собой кошерная еда из дома.

 Эй, Бритва, не осталось вчерашней грудинки?

Ее новые друзья принимают ее еду за доброту и не задают вопросов, когда Рейзл засыпает, положа голову на руки на столике в кафетерии. Они красят глаза черным в туалете перед началом пар и смывают макияж, прежде чем идти домой. Они знают, каково это не вписываться.