Ты чё, ох..л, что ли, бл..ь?! Без очереди лезешь, мудак!!!
Максим опешил, но только в первую секунду, ровно до того момента, как увидел лицо противника. Оно было омерзительным. Свинячьи наглые глаза таращились на него с пропитой ряхи, опухшей и небритой. Вонючий рот с грязными зубами извергал проклятия, которых Макс уже не слышал. Парень кинулся на бузотёра с бешеными остервеневшими глазами, полными ярости, с криками: «Ах ты, п!!! Всю мою жизнь из-за таких, как ты!!! Сволочь!!! Я убью тебя!!! Су-уу-ка-ааа!!!». Максим махал руками и ногами, толком не попадая по обидчику. Тот же от испуга отпрыгнул назад, запнулся о стенд с товарами и грохнулся на пол, обрушив банки с напитками. Свидетели конфликта растащили бойцов по разным углам. Макс вырвался из рук мужиков, хлопнул дверью. Взревел двигатель «Форда». Чёрный авто уехал с заправки, оставив клубы дыма.
Максим молча ехал несколько минут. На улице опускались сумерки. Снова полетел мелкий снег. Сердце парня гулко колотилось, руки дрожали. Проехав несколько километров, он успокоился, на смену перенапряжению вдруг пришло ощущение легкости и освобождения. Огромный груз, висевший столько лет, наконец-то был сброшен. Тихое счастье заполнило мужчину, а затем переросло в огромную, несказанную дикую радость. Автомобиль съехал на обочину. Водитель выскочил на улицу, запрыгал от переполнявших чувств, подняв руки со сжатыми кулаками. Он кричал:
Я победил!!! Я победитель!!! Отныне и навсегда!!!
1
В маленькой сгорбленной деревушке Н., входящей в состав Смоленской губернии, 31 июля 1911 года от Рождества Христова с самого утра шел проливной дождь. Казалось, рассвет в тот день не настал, будто солнце взяло выходной, спрятавшись в своём большом тереме и закрыв наглухо резные ставни на окнах. Ливневые белые полосы плясали по черной земле то влево, то вправо, словно невидимый великан поливал огородную грядку из огромной лейки. Капли воды, выброшенные порывами ветра на скупые квадратные окна деревенской рубленой избы, размывали уличный пейзаж, смешивая серую грязь с зеленой травой, как расплывшуюся акварель. Ленивые сонные петухи не стали будить своими криками сельских жителей в это утро. Короли насеста затаились в теплом нутре хлевов, вжав в мощные оперенные шеи свои крошечные головы с красными покосившимися гребнями на макушке. Темное набухшее небо рыдало нескончаемыми струями соленых слёз, обрушивавшихся на грешную землю, не давая её обитателям высунуть нос из покосившихся бревенчатых домов. Лишь всеми забытая одинокая белая лошадь, оставленная в загоне, омываемая ручьями дождя, стекающими по лоснящемуся крупу, стояла, покорно приняв наказание Господне, молча хлопая задумчивыми лиловыми глазами.
Казалось, жизнь села Н. в этот день окончательно замерла. Но в одной из избушек на окраине деревни именно сегодня ждали появления на свет новой жизни жизни Матвея Филипповича Нефёдова. Его отец, Филипп Артемьевич, обычный крестьянин, ходил по горнице в засаленной рубахе, опоясанной бичевой, из угла в угол темной комнаты и нервно трепал свою густую серую бороду. За стеной в спальне стонала его жена Прасковья. Подле нее сидела повитуха, давняя знакомая Нефёдовых, еще преисполненная сил, находящаяся в добром здравии старуха Агафья. Рядом с кроватью стоял ушат с горячей водой.
Схватки начались еще до рассвета и к обеду совершенно измученная, обессилевшая Прасковья лежала в мокрой от собственного пота постели и тихонько молилась, время от времени вскрикивая от спазмов. Её черные длинные волосы распластались на белой подушке, словно корни дерева, опутавшие своей сетью почву.
Господь всемогущий! Измучил душечку! Али не собираисся ты народиться уже на свет Божий?! Родителям на радость, на старость утешением бабка поднесла к побледневшим губам женщины ковш с колодезной водой. Приподняла ей голову. Прасковья глотнула, кашлянула, вода потекла по подбородку. Женщина откинулась на подушку и заплакала.
Сил моих больше нет, Агаша! Помру я через него! слезы катились по белому красивому лицу.
Чего говоришь-то! старуха шуршала, кружась над ней. Терпи, душечка, терпи, моя хорошая! Обнимешь скоро дитя своё, к груди прижмешь, так сердце от счастия и зайдётся! Знаю я про ту радость
Разорвавший уже душу в клочья, Филипп вышел на крыльцо, трясущимися руками попытался свернуть самокрутку, но вдруг упал на колени и зарыдал, закрыв лицо руками. «Помоги, Господи! Пожалуйста, помоги! Господи, смилуйся» доносилось через всхлипывания из-под кучерявой бороды.
Вечерело. А дождь всё шел, шлёпая по грязи и разлетаясь брызгами в разные стороны. Из-за леса выплывали фиолетовые смерчевые тучи, обещая обратить весь белый свет в вечную тьму. Завыл диким зверем обезумевший ветер.
Поздно вечером, когда за окном опустилась чернота, хозяин дома услышал из спальной комнаты крик младенца. Мужчина снова не смог сдержать слез. А уже через несколько минут он сидел счастливый у кровати, держа на руках сына, завернутого в простынь, и целовал бледный лоб жены. Прасковья улыбалась ему, держала мужа за сильную шершавую ладонь. При тусклом свете керосиновой лампы в этой комнате тихо притаилось счастье. Новорожденный Матвей Филиппович Нефёдов после кормления спокойно спал, надув маленькие губки, спрятав глубоко под маленькими щелками серые невинные глаза. На кухне гремела котелками старуха Агафья. На улице стенала погода.
Ненастье продолжалось еще целую неделю. И однажды уставшее от бездействия желтое солнце всё же вышло на небо и разогнало хмурые дождевые облака.
2
Шёл год 1917-й. Весна. На светлой широкой улице ребятня играла в лапту. Палки вместо бит, мяч свернут из рваной грязной тряпки. Дети радостно кричали, бегали, толкались. Лишь один мальчик тенью стоял в стороне и грустно наблюдал за происходящим. Шестилетнего Матвея взрослые часто путали с девочкой из-за милого симпатичного личика, красивых голубых глаз (цвет изменился с серого на голубой, когда малышу исполнилось полтора года), мягких вьющихся русых волос. Мальчонка мялся неподалеку от сверстников, сильно злясь на себя: ему хотелось играть вместе со всеми, но страх проигрыша и стыд перед ребятишками сковывали его кандалами. В какой-то момент тот из компании, что был повыше остальных и постарше на пару лет, обратил внимание на Матвея.
Эй, ты! Чего стоишь там?! Иди к нам!
Мальчик с девчачьим лицом развернулся и побежал в сторону дома. Ребята засмеялись, а старший выкрикнул ему вслед:
Зайчишка! Смотрите, как припустил! Зайчишка-трусишка! Мы будем тебя так окликать!
В слезах прибежал домой Матвейка, заскочил в прохладный полумрак избы. Родители были на кухне, пришли с полевых работ пообедать. Прасковья кружилась с котелками, кормила мужа. Филипп сидел хмурый и задумчивый. Он даже не сразу заметил сына. А мать наоборот, тут же бросилась к любимому чаду с расспросами, почему он плачет. Матвей всё ей рассказал, пожаловался на уличных задавак. Прасковья прижала сына к себе, стала целовать его макушку, вытерла ему слезы.
Ну, ну, Матюша! Ну, не плачь! Плюнь ты на них! Говорила я тебе, сиди, играйся дома! Я так переживаю, что тебя обидят. Ты мой единственный долгожданный сыночек! мать теперь заплакала сама.
Отец, с остекленевшим взглядом мертвеца, медленно жевал кусок серого хлеба. Он смотрел будто сквозь стены и деревню в какой-то параллельный мир. Вдруг произнес, словно самому себе:
Не высовываться Не высовываться. И всё обойдется. Главное не высовываться
3
Не ходи из дома, Матюша! Страшная сгорбленная старуха с длинным носом летает ночью над нашей деревней в своей ступе. Она размахивает черной метлой, смотрит вниз злыми желтыми глазами. Баба-яга ищет. Выслеживает тех маленьких ребятишек, которые гуляют по улице допоздна. А когда находит, похищает. Уносит в свою избушку на курьих ножках, что стоит в дремучем лесу. Там зажаривает малыша в печке и, громко смеясь, пугая ночных сов, обгладывает детские косточки. Если будешь гулять после захода солнца, Баба-яга тебя заберет! мать укутывает сына одеялом. Гладит по голове. Целует в щёку.