Джихад был молод но уже существовала его летопись, летопись писанная кровью шахидов, которые шли на смерть, и им ничего не было нужно, кроме рая, который они получали после своей шахады. Летопись чести, жертвенности и веры, летопись, существовавшая не только в оперативных сводках и файлах систем слежения НАТО но и передаваемая из уст в уста теми, кто уже вышел на пути Джихада тем, кому еще только предстояло это сделать.
Это были истории о том, как стаи птиц заполоняли небо, как только неверным вздумалось бомбить стоянки муджахедов, о том, как на лес надвигался туман, которого не видели здесь даже старожилы и это помогало муджахедам вырваться из окружения. Это были истории целых семей, которые продавали дома, продавали все свое имущество и выселялись в лес, чтобы идти по пути джихада. Это были истории о том, как отец просил сына собрать пояс для матери, которая отправлялась в логово врага, чтобы совершить амалиятуль истишхадию, и сын делал это, а мать, отправляясь в путь, говорила детям: вы тоже долго не задерживайтесь в этом мире, я жду вас там. О том, как другая мать, у которой было несколько сыновей, получив известие о том, что один из них стал шахидом Инша Аллах говорила: я бы хотела, чтобы шахидом стал Али, потому что Салим более опытный амир и муджахед
И все эти истории только подтверждали то, что главное не танки, самолеты, ракеты и бомбы, главное Аллах
Амир вспомнил слова еще одного человека, которого он встретил в Афганистане. Это был уважаемый шейх, и он сказал фразу: наши дети лучше нас, а дети их детей будут еще лучше. Он сказал это, глядя на дым, который поднимался на месте подрыва очередного патруля кяффиров. И амир в который раз убедился в его правоте.
Наши дети лучше нас. Их гаклу[19] чист, как слеза, они не отравлены тем ядом, которым правоверных травили долгие годы, ядом безбожия, неверия, соглашательства. Когда они видят харам они испытывают гнев, но в отличие от нас идут не в мечеть, а в лес, на джихад. Даже сын этого кяфира оказался хорошим мусульманином, раз видя все то, что творится вокруг него решил выселиться и встать на джихад. А его отец лишь подтверждает своими словами, что он вышел из ислама и стал кяфир раз хочет остановить своего сына.
Амир мог много чего сказать своему заблудшему брату, но вдруг словно сверху кто подсказал он почувствовал, что не нужно этого делать. Слова ему не нужны, не помогут он уже убил свою душу
Я поговорю с твоим сыном. Объясню ему про джихад
Чеченец всмотрелся в глаза амира но те были непроницаемы и черны.
Хорошо решился он, передал небольшую папку вот здесь все. Три машины, куплены чисто. На всех думские пропуска и еще два удостоверения помощника депутата. Карты, позывные, время реагирования, наиболее уязвимые точки. Две квартиры, куплены чисто, обе по документам на пенсионерах, русских. Еще место под Москвой там есть тайник. В тайнике есть оружие и патроны, их достаточно. Как вы и просили
Хорошо. Аллах с нами, брат
Чеченец ничего не ответил. Молча оставил папку в руках Амира, пошел к выходу
Тимур Магомедович Ураев официально был безработным и не имел ничего, но на деле он имел три машины, записанные на стариков, чтобы не платить транспортного налога. Садясь в одну из них роскошный Лексус-470 он напряженно размышлял.
Он был двойным агентом но не был верен ни одному из своих хозяев. Он был неглупым человеком, и одно из его любимых выражений было выражение о французском министре Талейране: он продал всех, кто его покупал.
Русское ФСБ, на которое он работал не знало, что он торгует в Москве ливанским героином. Моджахеды из булгарских и кавказских джамаатов, которые обращались к нему за помощью не знали, что он сдает их ФСБ. Но не всех только честь, которых он считал не особо опасными, не способными на серьезное расследование и последующую месть.
Но в то же время он любил сына. Он любил всех своих детей. Любил по настоящему. И не хотел, чтобы хоть кто-то из них встал на джихад. Каждый из них должен был закончить хорошую школу, затем хороший университет и влиться в число тех, кто управляет этой страной тайно или явно.
Когда он узнал, что Шамиль связался с джамаатовскими и решил поехать в Дагестан и встать на джихад между отцом и сыном состоялся разговор. Разговор, который ни к чему не привел. И не мог привести.
Потому что Шамиль был недостаточно умным и циничным, чтобы верить не веря.
Тогда Ураев решил сделать двухходовку. Он понимал, что Шамиля не остановить. Бесполезно.
Если Шамиля не остановить значит, надо остановить террор!
Сегодня он фактически предъявил чеченской ближневосточной общине дирижеру этого дьявольского спектакля ультиматум. И не получил на него ответа что значило то, что он на него ответ таки получил.
Как только дело будет сделано его просто убьют
Значит, настало время второго хода. Он просто сдаст ФСБ всю группу, потребовав для себя и для сына гарантий безопасности. Новые документы. Пластическая операция в клинике, про которую никто не знает и где не делают никаких записей. Переправка туда, где их не найдет никто. С его деньгами а в различных оффшорках и легальной Швейцарии он держал пятьдесят лимонов в кэше золоте и облигациях, столько же получит за бизнес с сотней лимонов ни его самого, ни его семью никогда не найдут.
Он потянулся к телефону. Набрать номер, который он помнил наизусть и закрутится страшная, невидимая простому человеку, но от того не становящаяся менее эффективной машина, как вихрем сметающая людей, чтобы выбросить в безымянной могиле в подмосковном лесу, либо в Черном дельфине, в тюремном заведении для лиц, приговоренных к пожизненному заключению. Но рука словно окаменела.
Все его существо протестовало против этого. Он был чеченцем. Членом рода. Тейпа. Народа. Кровь властно напоминала о себе, требуя соблюдать правила, которые до этого соблюдал его дед, отец, прадед. Чеченец не мог оторваться от своего народа и быть счастливым. Можно было нажить миллиарды но не быть признанным родом и от этого однажды покончить с собой в приступе черной меланхолии или наоборот, приобрести только уважение людей и прожить в довольстве и спокойствии до ста двадцати лет.
Он чеченец? Или уже нет? Гражданин мира, как многие сейчас говорят?
Ураев медленно положил телефон на соседнее, пассажирское сидение. Надо еще раз самому поговорить с Шамилем. Как следует поговорить. Как отец с сыном. И если этот разговор ничего не решит то иного выхода у него уже не будет
* * *
Сын вернулся домой только под утро. Было бы лучше, если бы он вернулся пропахший алкоголем и доступными бабами но он вернулся трезвый и спокойный, как и всегда в последние полгода. Когда сын забивал на учебу, и приходилось платить, чтобы не выгнали он думал, что это плохо. Но он не знал, что такое по-настоящему плохо
Когда сын прошел в свою комнату отец прошел следом. Встал на пороге.
Мы уезжаем коротко сказал он собери вещи. Сейчас.
Езжайте без меня спокойно ответил сын.
Ты едешь с нами, или ты мне больше не сын.
Сын молча повернулся и посмотрел на отца. И отец понял, что смотрит в глаза чужого человека.
Когда я делал харам, отец, ты говорил мне, чтобы я перестал его делать. Я перестал его делать что же ты хочешь от меня теперь?
Я хочу, чтобы ты поехал с нами сегодня.
Куда?
За границу.
У меня дела в Москве.
Какие дела?
Сын не ответил.
Какие дела?! повысил голос отец.
Сын молча встал и подошел к отцу он был выше его больше чем на голову
Мне жаль тебя, отец сказал он ты променял волчью свободу на мешок с деньгами. И хочешь, чтобы я сделал то же самое. Но этого не будет.
И поскольку отец заслонял ему проход сын отодвинул его и прошел в коридор. Молча обул кроссовки и вышел