Всего за 80 руб. Купить полную версию
Пошла у нас застольная беседа вокруг Ксении, понятно, других-то общих тем нету; где она сейчас (кажется, в Греции) и как жизнь у неё ладно сложилась, правда, рисование и музыку она совсем забросила, но женское ли это дело творчество Жалко, конечно, что внуков она дедушке и бабушке редко показывает, но зато дети с ранних лет повидают мир, порадуются новым впечатлениям. «А мы что видели?!» Я подумал: а как же романтика, Домбай, Кандалакша и Листвянка, но промолчал из вежливости, дабы не разрушать семейной идиллии.
Я человек не жадный на еду, но чтобы не обижать хозяев, попробовал я всяческих блюд заморских продукты из дальних краёв привезены и специально нанятым поваром настряпаны. Хозяева угощают, видно, что от души. А мне, честно скажу, скучно с ними. Затосковал по своей компании: сейчас ребята, поди, у гастронома уже вовсю праздник встречают, разливают по маленькой Душевно, на природе! А Игорь парень чуткий, заметил во мне перемену, говорит: «Давай выйдем, пройдёмся по свежему воздуху, чего сидеть!»
А ночь была Бархатная, тихая. Снег искристый. Сугробы голубые. Перед Новым годом над Москвой ледяной дождь пролился, деревья от подошвы до макушки в ледяном панцире, в каждая веточка в чистейшем хрустале. Глянешь на аллею красота неземная, фантастическая; и тут же себя одёрнешь а сколько деревьев погибнет, рухнет под тяжестью льда, замёрзнет дышать-то им нечем!
Игорь меня по дорожке тащит, к фонарному столбу кованому: «Сейчас увидишь!» Стал в сугробе рыть, откопал четвертинку, из кармана две конфетки замурзанные вытащил. Подмигивает: «Мне Зоя не разрешает крепкое, я прячу от неё. Выпьем?»
Пижонит, под народ подделывается, мол, я могу и по-простому, из горла, хоть у меня три официанта за столом прислуживают. Слаб человек не отказался я. Игорь приободрился: «А помнишь, как мы жили, как за котлетами по 7 копеек в очереди стояли?» Я киваю. Он хорохорится: «Сейчас ткни пальцем в глобус куда хочешь, туда и полетим. Хоть завтра. Мировое турне. Мы же мечтали джунгли Амазонки посмотреть!»
Нет, говорю, поздно мне на Амазонку. Ничего не хочу.
Думаю: друг мой старый, какую туфту ты гонишь! Мы же пятьдесят лет знакомы, вместе и за котлетами стояли, и последний сухарь в походах делили, и к девчонкам в общежитие лазили, и театр на Таганке штурмовали, и забугорные «голоса» слушали, и в стойотрядах вкалывали
Игоря развезло, он меня стал за грудки хватать, задираться:
Ты мне завидуешь, да? Ксении повезло, при чём тут я?!
Дурак ты, говорю я ему. Чему завидовать? Ну, сидите вы за забором, знать из себя изображаете. А страна-то голая из-за вас, уродов! По миллиону человек в год вымирает. Очнись, глянь вокруг себя, чмошник! Красота ваша мёртвая, как эти деревья, в лёд закованные. Весна наступит кругом сучья чёрные. А Ксения Я как представлю дочь твою чистую, непорочную, как она в одну постель с этим Каином ложится, вынашивает в себе детей его, мне страшно становится! Ради чего такие жертвы?! Из-за денег? Ксения не такая, чтобы за тряпки и побрякушки продаться. Ради любви? Поди, давно прозрела, поняла, кто рядом. Значит, из-за детей терпит, мается; надеется из них людей вырастить
Он отстал от меня. Потом заплакал. «Я, говорит, про это стараюсь не думать. От меня ничего не зависит. Зять мне фирму купил научно-популярный журнал. Водитель привозит на работу, я достаю из сейфа бутылку и пью по рюмке в час. По пятьдесят грамм. Спать стараюсь пораньше лечь, чтобы Зоя не ругалась. Вот такая у меня жизнь. А Зоя купила на свои честные деньги избушку на Оке (по сравнению с нашей дачей это тьфу, сарай), уезжает на лето, ходит там по грибы-по ягоды».
Я усмехнулся: у богатых свои причуды, Игорь четвертинку под фонарём закапывает, Зоя «народную жизнь» изображает Я-то им зачем?! Для «экзотики»? Вот, мол, с бедняком Новый год встретили, благотворительный ужин провели.
Игорь уже успокоился, даже вроде и протрезвел. Стал меня просвещать:
Я в своём журнале фактически ничего не делаю, так, иногда статейку какую прочту. Одна заметка меня заинтересовала: в Израиле учёный антихриста по атомам собирает.
Зачем?
К концу света готовится. Он раньше трупы замораживал, чтобы оживить их через триста лет.
«Допился до белой горячки», думаю. А вслух:
Я атеист, ни во что не верю.
Правда? Игорь так обрадовался, будто вместо одной зарытой чекушки две нашел.
Ничего «там» (я дёрнул головой вверх, показывая на небо) нету. Я своим друзьям-ал кашам неоднократно эту теорему доказывал. Так что живи спокойно, не рыпайся. Расслабься, и получай удовольствие в своём тереме. Кому что на роду написано, то и сбудется: судьбу не проведёшь.
А про себя подумал: «Всё равно, Игорь, ты чмошник, прихвостень криминального капитала».
Вышло, вроде как я батюшка и грехи ему отпустил. Да мне не жалко всё ж таки человек катал меня на машине, кормил, поил, развлекал, да ещё и кусок жареной индейки с собой завернул.
Ну, за сим мы и расстались. Водитель повёз меня домой (бедняга, Новый год в гараже встретил). На обратном пути я ему язык развязал. Рассказал: «Нормальные хозяева, хотя и с причудами. Но главное, платят в срок, жалование не зажимают».
Вот такой у меня праздник вышел.
Вечером отварил я картошечки, огурчик солёный достал из банки, старой подруге позвонил, поздравил её с тем, что дошкандыбали мы с ней своими мозолистыми варикозными лапами до нынешних дней. Потом стал петь в трубку:
Ой, матушка, грустно мне,
Боярыня, скучно мне
Пел всласть, почти выл, и чем больше пел, тем веселей мне становилось: живём, хлеб жуём!
Ненаписанное интервью
Виталя Канавкин, редактор отдела культуры нашего «Глобуса», просто бредил книгами писателя Солоухина. «Нет, хватал он меня за руку в коридоре, ты послушай!» и гнал наизусть какое-нибудь солоухинское описание природы, застолья или женщины. Память у Витали изумительная, читает он с выражением, с завываниями, как радиоартист. В таких случаях я не знала, как вырваться. Канавкин цитировал, комментировал, закатывал глаза, впадал в нервное возбуждение, сходное с морфиническим; так проходил час, начинался другой Спасением было одно если в коридоре вдруг появлялась новая жертва, потенциальный слушатель. Тогда Виталя ослаблял цепкость захвата, и я малодушно скрывалась в своей комнате.
Канавкин личность незаурядная. Душа его полигон страстей, воплощение закона единства и борьбы противоположностей. Мать у Витали русская, отец еврей.
Ну ты посмотри, какой жид! Типичный, местечковый жид, философски рассматривал себя Виталя, стоя перед зеркалом в моем кабинете. При этом он выпячивал небольшое, яйцеобразное пузцо (вообще он был тощий, как щука), отквашивал нижнюю губу, нос его характерно загибался, глаза приобретали скорбную влажность, и в целом он действительно походил на гримированных евреев из театра Марка Захарова.
Пейсов не хватает, ехидничала я. С национальным вопросом у нас было все в порядке.
Ваши-то вчера опять номер выкинули, говорила я Витале после выходных, пересказывая очередную телепроказу, добром не кончится, ищете все приключений на свою библейскую голову!
Канавкин хихикал, как человек, застигнутый в момент вынашивания аморальных мыслей, и соглашался. Иногда, правда, его реакция на проделки соплеменников была бурной:
Иуды! орал он. Суки! голос его становился выше. Гореть всем в огненной геенне! Виталя был крещеный и верующий.
Но журналистская работа есть процесс творческий, разногласия в нем неизбежны. Редко раз или два в год мы с Виталей крупно ссорились. Канавкин мгновенно переносил стилевые, жанровые или организационные нестыковки на национальную почву.
Антисемитка! истерически топотал он в коридоре перед моим кабинетом, при этом представители всех национальностей, населявшие нашу редакцию, панически захлопывали двери. Наступала могильная тишина. Виталя продолжал бесноваться: