Всего за 80 руб. Купить полную версию
Сёстры и сказать ничего не успели, как гости (или хозяева хата-то чужая!) смущённо смолкли. «Видишь как, с горечью подумала Мария, веселиться им помешали!» Выходит, что родня уже особо в голове и не держит, что у сестёр мать померла. Но увидели постные лица Полининых девок, вспомнили.
Правильно, кому оно, чужое горе, интересно? Жизнь идет, некогда печалиться, надо крепчать и богатеть («Надо общаться с людьми успешными!» вспомнила тут Мария наставление одного своего городского знакомого). В общем, получалось, что родня вроде бы в одном лагере, а Лариса и Мария в другом.
Этой обидой сон, наверное, мог бы и закончиться, но тут всплыла следующая картина, «эпизод». Родня поела, отдохнула и разместилась в обширном зале у стен на диванах, стульях, лавках, креслах и проч. В этом обилии людей Мария опять столкнулась взглядом с покойной тётей Дашей, и с надеждой стала осматриваться: нет ли поблизости матери?! И с привычной уже, давящей тоской ощутила нет, нет А тётя Зоя тем временем заинтересованно-иронически спрашивала: «Чё ж, Маш, как там твой мужик? Туша эта?» В другой раз Мария бы отшутилась, замяла разговор (как она всегда делала), а тут вдруг ей что-то так обидно стало, аж слёзы в глазах закипели. Не помня себя, выскочила она на середину комнаты и стала доказывать оцепеневшей родне: «Он больной человек, у него обмен веществ нарушен! Что же я, по-вашему, бросить его должна?!» Начинала она тихо, а закончила почти крича. На этой истерической ноте Мария и проснулась.
Долго она смотрела в дощатый потолок цвета густого тумана от смешения красок такой вид получился, маме нравилось «Хорошо!» вспомнила мамин голос (теперь вообще всё припоминалось словечки, истории, которые она рассказывала, выражение лица и всё это было близко-близко, будто Мария пользовалась увеличительным стеклом, скрадывающим время мамы не было больше года).
Она ещё немного полежала, поленилась на перине (мамиными руками сделанной), на высоких, как горы, подушках. Ну, родня понятно, почему приснилась: Лариса ей вчера звонила, наставляла: должен приехать дядя Воля, забрать гарбузы. Пропасть их было на огороде в этом году, весь двор завалили. А куда девать? хозяйства, считай, никакого. Куры, утки, два кота (один свой и кошечка к нему приблудилась чужая плохонькая). Гарбузы растянули по сараям, частично даже в хату занесли, но всё равно приличная куча у ворот лежит. А у дяди Воли корова, ему пригодится.
Мария встала, первым делом управила невеликое хозяйство, разговаривая, по примеру матери, и с курами, и с утями, ну а уж с котами, это само собой, потом наготовила еды картошки сварила, перцы нафаршировала. Могла бы и борщ составить, но решила, что это уж слишком такой стол для неё одной.
Аденёчки стояли золотые. И вчера, и сегодня. Утром мелкая, сверкающая роса на траве, и длинные лучи солнца пробиваются сквозь густую-густую крону придорожной вербы. А днём ровное, безветренное тепло, на небе ни облачка, но нет изнуряющего жара и духоты, нет и сельской унылой пыльной работы прополки, например, а есть сентябрьская грусть последние красные яблочки и крупные мягкие сливы, выработанный огород (только свекольная ботва тут и там зеленеет полосками, а картошка выкопана, спрятана в погребе). Мария налила в пластиковую бутылку воды, хату на замок, и на кладбище к маме. И к брату, которого мама на 13 лет пережила. А каково ей было? Про то никто, кроме неё, не знает
Мария сидела на кладбище у могил, думала. Не плакала. Чего плакать? Прошлого не вернёшь. Прошлое это такая счастливая заводь, совсем другое время. Странно всё устроено: к закату жизни привыкаешь к потерям. Пора свадеб (в юности) быстро мелькнёт, потом идут потери, потом если, конечно, выдержишь, переползёшь эту мёртвую полосу, опять свадьбы Только они уже не такие бесшабашно-безрассудные (Мария грустно улыбнулась, вспомнив свою), поёшь и пляшешь на них с оглядкой, быстро уставая от веселья. А потом внуки И небытие. Маленькая жизнь.
А дядя Воля говорит: «Покойники не любят, когда к ним часто ходят». Правильно, он человек деловой, чего ходить, бередить прошлое, лучше что по хозяйству сделать. Мария старалась не горевать. Она сидела и думала о настоящем. Вот, у могилы брата дерево выросло незаметно метра три уже. Долго ничего тут не приживалось и дубок сажали (специально мать с отцом ходили в дальний лесок, искали деревце), и клён, и сосенку всё пропадало, не приживалось. А вот этот саженец «приткнули абы как» и он зацепился. Выросла ольха. Шепчет чего-то, рассказывает. А цветы на венках выгорели, ленты поблекли, истрепались. Красивые были венки, торжественные. Родня навезла. Теперь ни к чему они больше, выбросить надо
Вернулась Мария домой, только в хату зашла, слышит: ворота грым-грым. Дверь открыла, а на пороге дядя Воля с Сережкой. «Ну, здорово, хозяйка», огромный дядя протянул огромную руку поздороваться, лопату, можно сказать, а не руку. (Вот вам и дети военного времени! восхищенно мелькнуло в голове у Марии; дядю она любила, а внешности его всегда изумлялась.) Сережка улыбается, ехидно-приветливо, выглядывая из-за отцовского плеча. Это у него манера такая. Надо же, сон в руку! «Чем ты тут занимаешься? Мы щас хозяйство глянем». Мария запаниковала, забегала гости в доме! чашки-тарелки суетливо расставляя и путаясь. Быстрей на стол собирать: перцы фаршированные, сыр, колбасу, хлеб, огурцы солёные. Сережка покровительственно распоряжается, похохатывает: «Хватит, остановись, и так уж здорово». Марию кольнуло: видишь как, всякий помыкает ею!.. А будь при ней справный муж, разве бы она так бегала, трепетала?! Павой ходила бы!
Но вслух Мария говорит:
Присаживайтесь, дядя Воля! (Сережка без всяких приглашений давно сидел.) Лариса вам привет оставила, и она вытащила из холодильника бутылку белой.
О, оживился дядя Воля, это мы разберемся, порешим.
Мария гостей потчует и разговор поддерживает. «Отец, значит на обследовании?» «Ну да, в Тамбов поехал, ничего серьёзного, а так, сосуды, возраст, пусть врачи поглядят». «А ты отпуск специально взяла, здесь сидеть?» «Что сделаешь, Лариса на работе» «А на курорты когда?» это Сережка ехидничает, щурит светлые глаза из-под мальчишеского чубчика. А уж сорок лет ему, они с Марией ровесники.
Ну, что там она за жизнь у тебя в Сибири? дядя Воля уже опрокинул две или три рюмки (с выгравированной розочкой на стаканчике мамина посуда!) и его потянуло на неспешную беседу.
Обычная, что и везде. Народ живет трудно, а кое-кто и разбогател круто.
А парень твой чем занимается?
Максим учится в университете на менеджера. На втором курсе уже.
Вроде и разговор весь. Дядя Воля пьет и не закусывает почти. Так, сыра кусочек взял. Зато Сережка не теряется:
Сестричка, ты бы еще мне колбаски нарезала, я бы не отказался.
Конечно, конечно, засуетилась Мария. И снова эта суетливость её задела: вроде бы она у себя дома, не в гостях, а как-то не путём всё получается
Ну, обсудили родню, и тетю Зою, и двоюродных сестер-братьев (весь куст, кто чем занят), да как дети растут, да кто что купил; и тут Сережку (хотя не пьет, за рулем!) потянуло на философию:
У каждого своя судьба, кому от чего задумано помереть, так оно и будет. И вообще Ты вот скажи, довольна ты тем, чего достигла, жизнью своей?
Вопрос Сережка ставил так, что и ответ подразумевался: нет, все плохо, сижу в Новосибирске в полной родственной изоляции у разбитого корыта, занимаюсь, на взгляд сельского человека незнамо чем (магнитной кумуляцией, прости Господи), получаю за это две копейки и просвета не видно Заканючь так Мария, может быть, и разжалобила бы она родню, расположила бы её к себе. А так, на отшибе племенных связей, она мало вписывалась в «коллектив». Во-первых, от села оторвалась. Во-вторых, в городе не особо укоренилась то есть, не разбогатела ни детьми, ни деньгами Так какой смысл был учиться, жить в мешках каменных чёрта где?!