Всего за 690 руб. Купить полную версию
Помощник вышел. А Иван Александрович, постояв еще у окна, наконец медленно отошел от него. Сел за стол. И, подняв трубку, стал набирать номер.
За окном косо и тяжело летела стена дождя. Мостовые кипели. Капли с сильным дробным стуком грохотали по стеклу. Тра-та-та-та-та раздавалась короткая очередь. Это ветер мятущийся нервно барабанит скользкими пальцами
Вы что, с ума сошли? грозно прорычала трубка. Да мне голову снесут, если я сунусь с такой просьбой
Если мы не попадем на студию, то расследование вести дальше бессмысленно. Его «похоронили» люди с киностудии
Знаете, дорогой Иван Александрович, вы слишком пристрастны к миру. Что значит похоронили? У вас есть доказательства, улики? Ведь неизвестно, кого похоронили. Вы сами сказали, что похоронили на самом деле вас, ха-ха-ха Мне, думаете, нравится, когда пропадают мои сотрудники? Но с киностудией особый счет. Она сверхсекретна. Понимаете? Да вы же знаете все сами, а тратите мое время
Кто разрешает вход?
Черт его знает. Кто-то в самом верху. Но ведь у них ни черта не разберешь. Правая рука не знает, что делает левая А какова ваша версия всего этого дела? Вы же толком ничего не рассказали.
Думаю, что мой помощник узнал, либо знал лишнее, от чего кому-то могло не поздоровиться. Его решили убрать. И убрали. Довольно издевательским в наш адрес способом. Вопрос здесь заключается в том, кто это может себе позволить сейчас? Это ведь не какая-то шпана
Вы думаете, он знал что-нибудь о ком-то с киностудии?
Да.
Трубка замолкла. Тра-та-та-та пробарабанил нервно дождь по стеклу, и шумно, порывисто вздохнуло за окном.
Я подумаю, вдруг сказала трубка и стихла.
Иван Александрович поглядел на часы. Четыре часа дня. А за окном густой вечер, темный, мятущийся мрак Мда. В дверь неслышно вошла секретарша.
Иван Александрович, мяукнула она низким голосом, такая жуть на улице. Вы не подвезете меня?..
«Кошка, подумал шеф. Пантера. Ишь глаза какие так и светятся».
За окном вновь раскололось все, и трещина ослепительно засияла. У секретарши волосы встали дыбом, и явственно слышал Иван Александрович, как она нервно фыркнула, сузив острые зрачки Края трещины с грохотом сошлись
Конечно, подвезу, сказал Иван Александрович непринужденно.
Она благодарно изогнула спину и, зажмурив чуть глаза, ласково мурлыкнула:
Спасибо. А я так боялась, качнув бедрами, вышла на неслышных мягких лапах.
«О Боже», мысленно вдруг застонал шеф и понял, что ему очень хочется погладить эту ручную толстую кошку
* * *
К вечеру стало холодно. Тучи не разошлись. Наоборот, они теперь плотно укутали город, легли на него тяжелым, сырым, толстым войлоком. И безрадостно повисла в воздухе мелкая пронизывающая морось. Ветер почти стих. Только иногда еще вдруг вздыхал город, и холодный воздух катился, обдавая вас пронзительно и мокро.
Сегодня раньше обычного зажглись фонари. Люди черным, смазанным месивом текли ручейками во все стороны. Истерично визжали тормоза. Автомобили всхрапывали и с шумом, расплескивая воду, бежали, отражаясь в ней. Мчались по темным мостовым, теперь напоминавшим реки, где в черной, тусклой воде горят огни.
Погодка была нерадостная. Холодно, сыро, неуютно.
Невысокий, пожилой человек, казалось, хотел сам в себя втиснуться, так, видно, было ему зябко в легком старом плаще.
Это был служитель из крематория. Он торопился, спешил, подталкиваемый ясным, сильным желанием. Как мотылек, летел он на невидимый свет. Летел, чтобы еще раз стало тепло и разлилась по жилам горячая слабость. Зашумела, постукивая, кровь в голове, стала жидкой, быстрой, и, подхваченные алой, горячей волной, взлетели мысли и растворились. И стало на душе покойно, уютно Одним словом, спешил служитель в забегаловку. Не путайте с рестораном, кафе Совсем это не то.
Спустился в низкий, дымный, душный подвальчик. «Винный автомат» гласит проржавевшая местами вывеска. Металлический жетончик и вот уже полилась мутноватая, цвета испитого чая, струйка жидкости к тебе в стакан. Дешево и сердито Да разве в этой струйке дело
Отстойники человеческих эмоций. Город был предусмотрителен. Они его когда-то построили, они могли и разрушить. И быстро, ловко гигантский паук плел из каменной паутины узелки, тысячи узелков, коконов, в которых, вялые от горячей, мокрой духоты, ползали темные фигурки и жужжали предсмертно. Томно жужжали. О чем только не жужжали
Но это вечером, особенно таким холодным и сырым. А днем, с утра здесь все по-иному. Молчаливые фигуры в длинной очереди. Ни слова. Тишина. Автоматы рыгают дешевым портвейном. И озлобленные, с трудом удерживающие озноб хомосапиенсы быстро пьют. Молча, чтобы подхлестнуть себя и снова, который день, схватиться с каменным пауком. Пройти, не страшась, по его ревущим, как канаты под ветром, бетонным паутинам. И не задохнуться, не ошалеть в чаду и грохоте гигантского лабиринта, растянутого по земле, в котором мечется безжалостное каменное чудище, высасывая у жертв последние мысли, душу
Стоп! Служитель попался. Вот он нырнул по скользким ступенькам вниз, толкнул дверь. Готово! Дверь захлопнулась. Он внутри. Еще не понял, что с ним, но вот-вот поймет и зажужжит в липкой паутине
Да, на твоей работенке, Нил Нилыч, не соскучишься, приятель открыл рот с редкими, через один, гнилыми зубами и захохотал. Душевная у тебя работа. Упокоиваешь души. Тело горит, а душа к солнышку
Гори, гори ясноооо заревел пароходным гудком кто-то рядом и захлебнулся.
Я не жгу, пробормотал служитель, вдумчиво сопя над кусочком рыбки. Автоматика все делает.
Я и говорю, ласково зашлепали мокрые губы второго соседа. Автоматика это все! Скоро все будет автоматическим. Скажем, пережрал, нажал кнопку, а автомат блеванул за тебя
Паразит! завизжало в углу. Сволочь!!
Огромный верзила брезгливо, двумя пальцами вел за шиворот занюханную фигуру, напоминавшую груду лохмотьев, от которой несло чем-то кислым и мочой. В углу еще повизжало и смолкло. Лохмотья выбросили на улицу. Дунул ветер, и оборвал паутину, и унес кокон с пустой, давно высосанной мухой.
Ну, расскажи, Нил Нилыч, кого сегодня сжег, душегубец ты наш, и полезли, потянулись, как лопух к спящему, мокрые дряблые губы.
Служитель отодвинулся и, выплюнув косточку, вытер пальцы бумажкой.
Еще по одному? Чего-то у меня, братцы, нервы расшалились.
Что, покойнички в огненных гробах прилетать стали? спросил приятель и зазмеился улыбкой в тонких изгибах костистого лица. Гнилые редкие зубы его на мгновение выступили, как частокол в ночи.
Мокрые красные губы с другой стороны одобрительно зашлепали.
Смеешься, сказал служитель, а иногда такая жуть возьмет. И тебя в ящик, как апельсины, забьют гвоздиками и под музыкальное сопровождение в эту пасть крематорскую. Кнопочку нажал и поехал вниз. Пшшш и кучка пепла. Автоматика. Энергетика. А где человек? Ведь был, был же человек?! Нил Нилыч одним духом хватанул стакан.
Костистое лицо горестно обтянулось и закачалось из стороны в сторону. Губы второго соседа скорбно и дрябло повисли, как приспущенный флаг
Был! решительно сказал Служитель. И нет! Как же так? Был чуть- чуть, а нет навсегда Навсегда тебя нет!! И птичек не будет, и не выпьешь, не вздохнешь воздуху Как засвеченная пластинка черно и себя не помнишь
Брось ты эту философию, сказал костистый. Живем пока, и слава Богу. Не торопись помирать, еще успеешь и поплакать над собой, и подумать А пока живешь, чего отравлять себе жизнь раньше времени. Тогда с детства надо рвать на себе волосики, что станешь старым, и импотентом, и мама любить не будет, и вовсе ее не станет А кто рвет, кто?
Никто, меланхолично шлепнули Губы.
Вчера привезли чудака и похоронили, Служитель впал в задумчивость и теперь говорил как будто про себя, внутрь глядел. А сегодня пришел другой чудак и говорит: неправильно похоронили. То ли не того, то ли зря похоронили. Давай, говорит, крути обратно. А обратно нельзя. Все. Под музыку в последний путь, и черным дымком к солнышку душа