Всего за 249 руб. Купить полную версию
Стоило только встать, как внезапно стало холодно. Бабу сразу расхотелось. Поскольку холодно чрезвычайно. Ноги стали ледяными, и я понял, что йад наконец начал действовать. Сократ вроде своим ученикам момент умирания подробно расписывал, и у него тоже ноги сначала заледенели. Но у меня через секунду заледенело вообще все. Зубы заклацали, и колотун бабай стал обнимать со всех сторон. Надо добраться до кровати, которая хоть и мало походит на смертный одр, больше на трахдром, но в такие моменты не выбирают. Все лучше, чем скрючившись на полу. Одеяло тепла не добавило. Все равно, что в сорокаградусный мороз на улице простынкой укрываться. Но комфортное положение тела добавило спокойствия. Так-то оно правильнее кажется. И началась лихорадка. Радоваться лиху. Или лихо радоваться. Как это точно сказано. Хотя радости никакой нет. Зубы гремят как турецкие барабаны, все тело трясется в эпилептическом припадке, и совершенно не слушается. Мощный йад! Было бы страшно, если бы не было все так пофиг. Однако сработал инстинкт самосохранения, и я начал дышать часто и глубоко. Эффект нулевой. Даже крыша не едет. Нет! Глаза лучше не закрывать, а то какая-то воронка начинает закручивать. А впрочем, пусть закрутит. Может, вынесет куда в интересное место. Поехали!
Йоги Бога
Раздался звон, гул, и передо мной возник сияющий белый шар. Огромный шар. Хотя вру! Это не шар. Это какая-то сложная многогранная геометрическая фигура. Грани настолько мелкие, что сходство с шаром весьма велико. Шар внушает состояние благоговения. Он настолько великолепен, что даже просто находиться рядом с ним, кажется великой честью. И я внезапно осознал, что этот шар надо защищать. От кого и зачем пока не ясно, но защищать его нужно даже ценой собственной жизни. И я построил первый забор. Потому что шар такой прекрасный, а вокруг такая мерзость, разруха, грязь, пожарища, мертвые, гниющие тела, и повсюду война. А в шаре мир. Он сам является миром. Такой потрясающий контраст между этим миром и окружающей его войной, что забор просто необходим. Поскольку шар, наполненный миром, очень уязвим. И в это самое мгновение, где-то очень далеко, один из таких шаров разрушился. Где-то там далеко убили сына Бога, и мир рухнул. Точно такой же шар разбился вдребезги и восторжествовал хаос. Там, где только что было такое прекрасное, изящное строение, теперь грязь, мерзость и запустение, как и везде. Душа сына Бога оторвалась от растерзанного тела, и воспарила вверх, прорывая грязно-коричневую пелену окутывающую всю Землю. И это увидел Бог. Из его глаза беззвучно выкатилась одинокая слеза и в абсолютном безмолвии устремилась вниз на Землю. Эта слеза упала в океан и вызвала волнение. Цунами устремилась к островам, смыла с них все живое и разрушила города. Катастрофа обрушилась на живущих вблизи побережья. Эта слеза не была жидкой, или обладающей какой-либо массой. Это больше было похоже на пневматический удар. Как будто ветер огромной плотности, с не менее огромной скоростью, ударил в океан, и промял его до самого дна или еще глубже. Но это была слеза. Как некая волна энергии чудовищной мощности упала с небес, пронзила океан, всю землю, и вышла бы, с другой стороны, в виде землетрясения, или извержения вулкана, или в виде еще чего-нибудь выпуклого. Но она не вышла. Откуда ни возьмись, появились монахи. Тибетские монахи. Хотя они, конечно, ниоткуда не взялись, а просто проявились там, где раньше были незаметны. Эти монахи очень любили свою Землю и всех живущих на ней. Они были рассредоточены по лицу земли, и эту волну стали впитывать в себя. Все сразу. И волна не прошла наружу и не причинила разрушений планете. Волна, разделенная на тысячи частей, стала разрушать монахов. И они начали петь мантры, чтобы не страдать от боли, причиняемой этой разрушительной слезой Бога. Монахи, находящиеся в разных концах Земли, в одно и то же время стали петь мантры. Энергия пыталась разорвать в клочья их тела и души, а они с помощью мантр успокаивали ее, как мать успокаивает свое дитя, которое сильно ушиблось и злится на весь мир. Вторую слезу Бог уронить не успевал, поскольку душа убитого на Земле сына, уже достигала отчего дома, и просила отца не сердиться и не огорчаться, и не мстить живущим на планете. Сын объяснял отцу, что люди злы от отчаяния и безысходности. И миры они разрушают, просто потому что еще не научились созидать. Их душами владеет великий дракон, желающий пожрать все существующие миры. И именно он внушает им мысли о необходимости творить зло. Из-за того, что слишком много зла творится людьми, коричневый дым их злых мыслей и чувств, застилает все происходящее на Земле от взора Бога. Поэтому и нужно вновь и вновь идти туда. Чтобы построить мир, чтобы вдохновить тех, кто уже готов измениться, чтобы указать путь и показать пример своей собственной жизнью. Однажды люди поймут, что не надо разрушать и убивать, и станут творить. И тогда планета станет прекрасной и рассеется дым и смрад. И глаза Бога смогут видеть все, что происходит. А пока приходится приносить жертвы дракону. Человеческие жертвы. Приносить в жертву лучших из лучших. Сыновей и дочерей Бога. И пока есть эта непроницаемая даже для взгляда Бога завеса, каждый раз, когда на Земле убивают дитя Бога, слеза неизбежна. Сердце Бога самое чувствительное сердце в мире, и смерть его самого любимого ребенка разрывает его болью, и слеза невольно выкатывается из глаза и устремляется на землю, причиняя катастрофы. И монахи поют мантры, потому что любят и Землю и людей. А люди вновь и вновь разрушают миры и убивают, убивают, убивают. Убивают в реальности, убивают в мыслях, убивают в своем сердце. Вновь и вновь создают хаос, мрак, грязь и злобу. Кажется, что этому не будет ни конца, ни края. И только монахи живут единственной надеждой на лучшее. Надеждой на наступление века золотого света, на просветление и очищение сознания каждого живого существа. Они верят. И их вера сильна. Только сильная вера побуждает их петь мантры и вбирать в себя боль души и страдания сердца Бога каждый раз, когда люди убивают его ребенка. Каждый раз.
Сын Бога, отчитавшись перед отцом и утешив его душу, вновь нырнул в коричневый дым, чтобы обрести новое тело. На земле родился мессия. На этот раз на Земле родилась прекрасная девочка. И множество искрящихся душ, не имеющих форм, устремились в тот же мрак, чтобы незримо служить ей во все дни ее земной жизни. Я потихоньку, чтобы ненароком меня не заметил Бог, тоже опустился в этот коричневый дым, чтобы построить забор, чтобы защитить тот светящийся мир.
Но того шара уже не было. Перед глазами появился другой шар. Исполненный ярчайшего света. Он вращался. И как в кино, когда камера начинает плавно отъезжать, появились два пальчика. На кончиках этих изящных, розовых пальчиков и лежал этот сияющий шар. Хотя он на них не лежал. Он над ними висел. Ни на чем висел. Из кончиков пальцев струились тончайшие нити света, и они, как на воздушной подушке, удерживали этот шар. Два выпрямленных указательных пальчика исходили из таких же изящных кистей перекрещенных рук. Тыльные стороны рук лишь чуть-чуть не соприкасались друг с другом, и указательные пальчики смотрели ноготками друг на друга. А над их кончиками висел мир. Это был МИР. ВЕСЬ МИР! Мир, в котором живу и я, и все люди вообще. И это осознание было настолько четким, настолько всеобъемлющим, что показалось, что у меня остановилось и дыхание, и сердце. В этом пространстве ни в коем случае нельзя было допустить даже легчайшего колебания. Ни воздуха, ни мысли, ни любого другого движения, даже самой легчайшей материи. В этот самый момент я глубинно осознал, что такое есть беззвучный звук ОМ. Это именно это пространство. Безмолвие, чистота света, и святость. Святость, исходящая от того, кто держит на кончиках своих пальцев весь мир. И камера отодвинулась еще дальше. Хозяином этих изящных пальчиков и рук, держащих мир оказался ребенок! Маленький ребенок. Максимум лет трех. Кудрявые золотистые волосы, абсолютно симметричные черты лица, пухлые, чуть приоткрытые губки и огромные, блестящие, голубые глаза, с удивлением и искренним интересом рассматривающие сияющий шарик, висящий над кончиками его указательных пальчиков. И тут я внезапно понял, что каким-то, совершенно непостижимым образом, на этот шарик с кончиками пальцев, я смотрел его глазами. Глазами этого потрясающе гармоничного и совершенного ребенка. А теперь я вижу его со стороны. Хотя ни на миллиметр не сместился с точки, в которой стоял. Это показалось волшебным. Значит, я могу видеть все что угодно, с любого ракурса. И камера моего осознания отодвинулась еще немного. Ребенок сидел на цветке. Он сидел, сложив ноги в позе лотоса и нисколько этим не напрягался. Это сидение для него было настолько естественным, что я сглотнул слюну. Я умею сидеть в этой позе, но вот до этой естественности, мне как до луны пешком. Ребенок сидел в позе лотоса и наслаждался ей. Точно также, как наслаждался и сияющим шариком над кончиками пальцев и самими пальчиками. А лепестки у цветка были белоснежными. И только по краям они имели чуть розоватый оттенок. Нежно розовый оттенок. Я не знаю, как называется этот цветок. Может быть и лотос, но лотоса я ни наяву, ни на картинке, никогда не видел, и поэтому сравнить не с чем. Цветок похож на кувшинку, потому что снизу его окаймляли два зеленых круглых листка, которые в свою очередь плавали на темной поверхности неизвестной жидкости с невероятно прекрасным ароматом. Жидкость была налита в золотую чеканную чашу, которую держал в своей руке бронзовый памятник. Памятник был очень похож на человека. На его загорелом теле были прорисованы все мышцы до единой. Каждое волокно. Тело его казалось совершенным, атлетичным, и на нем не было ни единой лишней жиринки. Лицо выглядело мужественным и таким же совершенным, как и лицо ребенка. Но это лицо было лицом воина. Неизвестный скульптор так точно перенес черты мужественности на это бронзовое лицо, что я стоял как зачарованный. В этом волшебном месте все казалось исполненным совершенства. И вдруг у памятника блеснули глаза. У меня на голове шевельнулись волосы. Этот памятник не был памятником. Это живой человек! Но человек, совершенства необычайного. И это совершенный человек держал в своей руке золотую чеканную чашу, в которой плавал цветок, на котором сидел ребенок, держащий на кончиках своих пальцев весь мир.