Деникин Павел - Див стр 14.

 Да. Налей, пожалуйста,  кивнула Надежда Олеговна и поблагодарила, когда Виктор Ильич достал высокий стакан, налил и подал ей напиток.

 Не совсем понимаю,  сказал Виктор Ильич, продолжая разговор.  Я был уверен, что это всё ради фанатов.  Он был обескуражен откровенностью Надежды Олеговны. Или тем, что узнал подробности только сейчас. Он пока сам не разобрался, что его больше задело.

 Извини! Мы надеялись, что на этом,  она махнула стаканом вверх (едва не расплескав), имея в виду музей.  Что на этом всё закончится. Именно сны подорвали здоровье Володи, они будто выкачали из него жизненную силу. Я уверена, в них дело. А ещё в переживаниях.

 Не за что извиняться,  он сил на другой конец тахты.  На счёт дома и снов я, допустим, понял. Не понял только, для чего нужно было так скрупулёзно сохранять обстановку? Какой в этом толк? Если хорошенько подумать, ни один фанат не знаком с обстановкой черноморского особняка.

 Вот тут-то самое интересное,  Надежда Олеговна сделала большой глоток лимонада.  Помнишь, я сказала, что не верила в призраков?

Виктор Ильич кивнул.

 Теперь, Витя, верю. В одном из последних Володиных снов Юра дал понять, что не ушёл.

 Намекаешь, что Юра

 Стал призраком? Боюсь, что так. Считаешь меня сумасшедшей?

Виктор Ильич ещё раз быстро прокрутил всё, что с ним произошло в последнее время, и покачал головой:

 Не считаю. Но и в голове не укладывается. Мои «отключки» Я должен свыкнуться с мыслью, что живу в доме с привидением,  последние слова Виктор Ильич произнёс скорее как утверждение, чем вопрос.

 У меня подозрение, что роман, который пишешь ты, не будет последним. Юра не успокоится, захочет ещё и ещё, пока не погубит тебя

 Юра?  вскинул брови Виктор Ильич.  Хочешь сказать, что Юра хочет причинить зло мне? Я же его друг! Во всяком случае, старался им быть.

 Больше дружбы он любил писать, только в творчестве видел смысл жизни. А теперь, видимо, смысл жизни после смерти. Думаю, Юра не ожидал умереть так рано. В его планы это не входило. Я уверена. Он пишет историю, используя тебя, твоё тело. И таких историй у него пруд пруди. Жажда писательства в нём сильнее здравого смысла. Тем более он не осознаёт бренность тела. Это понятие теперь ему чуждо. И он погубит тебя, да. Я так думаю. Ты должен положить конец безобразию, пока не поздно, пока это только начало.

 Но как? Что я могу?

 Ты говорил, в твой роман вкрапляются моменты из твоей жизни. Я думаю, это неспроста, это что-то вроде зацепок. Значит, ты не просто бездумный стенографист, ты подсознательно влияешь на историю. Тебе нужно понять как? И, поняв, попробовать переломить её ход, закончить так, как они заканчивались до появления зловредного стола. Попробуй бороться с ним.

 Я слишком вымотан.

 Вижу, дорогой. Сегодня же закроем музей на на столько, сколько нужно. Сделаю заявление по телевидению

 Тебя четвертуют!  вскликнул Виктор Ильич, забыв, что буквально несколько часов назад сам желал закрыть музей.

 Я всё улажу. Не волнуйся об этом.

Ничуть не сомневаясь в своих действиях, Надежда Олеговна поставила в известность администрации музея и города об экстренном прекращении работы музея и закрытии его на технический ремонт.

Что тут началось!

Половина городского муниципалитета встала на уши, вторая половина на дыбы. Бедную Надежду Олеговну умоляли и заклинали, ей грозили и сулили, но мать Кошмарного Принца осталась тверда как кремень и не изменила решения, пообещав, правда, что постарается уладить все возникшие проблемы в скорые сроки.

Перед самым отлётом Надежда Олеговна помогла Виктору Ильичу закупить продуктов на пару недель. И опечатала музей, заперев в нём родного человека наедине с проклятьем родного сына, предупредив, что поставит (невзирая на возражения смотрителя) пару расторопных секьюрити.

С тяжёлым сердцем она уехала в аэропорт.

Виктор же Ильич, так и не поспав ни часу, зашёл в кабинет-студию.

24

Когда падал, на какое-то мгновение он увидел себя со стороны, с отчужденностью наблюдающего падение неуклюжего тела. И когда к Юре вернулось сознание, он боялся открыть глаза, боялся понять жив он или уже мёртв. Поднять веки значит столкнуться с тем, с чем сталкиваться не хочется. Если жизнь, то мазутная чернота непроглядного тоннеля, ведущего в никуда, если смерть, то что? Жутко подумать!.. Тут Юру ужалила более страшная мысль, что он остался жив, но весь покалечен, переломан. Но тогда бы чувствовалась боль, а её нет. И тут не к месту услужливый мозг напомнил, как прошлым летом он гонял на раздолбанном «Школьнике» и подпрыгнул на высоком бордюре, расхлябанное переднее колесо велика вылетело из рулевой вилки, а он, недоделанный велогонщик, нырнул головой (чудом не выбив зубы об руль) в асфальт, успев в последнюю секунду подставить руки. Ладошки были сплошь изодраны в кровь. Он с ужасом смотрел на них и не понимал, почему ему не больно. Лишь в травмпункте дежурная медсестра, смазав горящие ладони перекисью водорода (отчего Юра в душе взвыл, а на самом деле издал протяжный писк, чем заслужил похвалу за мужество), объяснила мальчику, что такое болевой шок. Может, сейчас как раз и есть тот самый болевой шок?

Мальчик шевельнул руками, дёрнул ногами, приподнял голову и наконец-то открыл глаза.

Взору предстала ожидаемая мазутная чернота. Юра вздохнул. И непонятно было: облегчение испытал он или его постигло разочарование. Ему снова захотелось закрыть глаза, но что-то блик света?.. заставило не делать этого. Юра, напрягая зрение, смотрел в сторону блика и не увидел ничего. Конечно же, обман зрения. Юра устал ломать глаза и отвёл взгляд. И снова увидел блик! Нечёткий и еле заметный краем глаза. Только краем глаза! Но заметный. Потом глаза заметили и второй блик, и третий. А если совсем скосить глаза, то из бликов образовывался коридор, ведущий куда-то.

Мальчик привстал на локтях.

Чудин вконец потерял терпение. Ему не нужны ещё доказательства, что малец избранный, тот, кого он так долго ждал. О да, волшебные огоньки-путеводники видны именно в кромешной тьме! Окажись у мальца любой источник света и всё, нипочем не увидел бы он их мерцание. Собственно, потому и не мог никто до конца пройти хитросплетения лабиринта. Никто за четыреста лет!

Но пора мальца поторопить:

Иди за мерцанием!

И Юра пошёл. Он был уверен, что слышал сиплый голос, но в чём-то он был другой, не такой грозный и будто советующий. Юра интуитивно понимал, что, если он будет продолжать идти вперед, хозяин сиплого голоса его не тронет. Меньше всего хотелось думать о причинах подобного сопровождения, но нет-нет, да в голову закрадывались гадкие мысли о том, что у хозяина сиплого голоса есть свой Хозяин, к которому тот и ведёт его, маленького мальчика. Несмотря на подобные мысли, Юра вдруг осознал, что больше не боится сиплоголосого и запросто может посмотреть назад.

Что, собственно, и сделал.

Как ни старался, как ни косил глаза, Юра не увидел мерцания. Сердце замерло. Судорожно сглотнув вязкую слюну, он посмотрел вперёд. Впереди мерцание слава Богу!  никуда не пропало.

Мальчик двинулся дальше.

Вскоре появился звук. Он ассоциировался с железякой, волочащейся по бетонному полу вернее, железку эту кто-то тащил. Но откуда взяться бетону в сыром подземелье Бог весть на какой глубине от поверхности? Стоило об этом подумать, как металлическому звуку добавился более страшный, леденящий душу уныло-монотонный, гнетущий, вызывающий апатию и чувство безысходности вой. Вой загрустившего от тоски по долгожданной жертве ужасного исчадия ада. Быть может, это и есть Хозяин хозяина сиплого голоса? Юра застыл. Решиться приблизиться к источнику звука не так-то просто взрослому человеку, не говоря уж о мальце.