Георгий Апальков - Геринга, 18 стр 3.

 Ну ты чего, ну ты как так, ну что же теперь делать?!  запричитал я, заволновавшись, и тут же проснулся.

Я заплакал и разбудил родителей.

 Что случилось?  спросили они.

 Еголу руку лифтом прищемило!

 Когда?

 В лифте!

 Это понятно. А когда?

 Не знаю. Сейчас!

 Так ты же дома сейчас, какой лифт? Друга твоего здесь нет, он тоже дома, тоже спит. Как ему могло руку прищемить?

 Его, кстати, наверное не Егол зовут, а Егор. Просто он букву «р» не выговаривает. Ладно, ложись спать, малыш, всё хорошо.

Я вернулся в кровать в глубочайшей задумчивости. Слова родителей звучали разумно, однако я должен был сам во всём убедиться, чтобы окончательно успокоиться.

Утром я пришёл в группу вторым. Первым пришёл мой друг, которого я всего несколько часов назад видел изувеченным.

 Привет. Покажи руку,  потребовал я.

 Чего?

 Руку покажи!

 На.

Рука была в порядке и выглядела как обычная рука обычного ребёнка.

 Тебе лифт её не зажимал?

 Нет, что ты за елунду несёшь?

 Хм А правда, что тебя Егор-р-р зовут, а не Егол?

Егор посмотрел на меня как неофит на гуру, приобщённого к тайному знанию древних прорицателей и обладающего запретным навыком живущих высоко в горах мастеров-отшельников.

 Кто тебя научил эту букву говолить???

 Я и сам умел всегда.

 Везёт! Да, меня Егол зовут. Лодители хотят, чтобы я тоже себя Еголом называл, а я не могу.

Сочувствие, которым я проникся к Егору, было настолько глубоким, что казалось, будто губы мои навсегда разучились улыбаться, а рот так и останется навеки открытым, и из него будет вытекать скапливающаяся в нём слюна.

 Давай в челепашек иглать,  предложил Егор.

Я радостно улыбнулся и ответил:

 Давай.

После этого случая, если мне снилась какая-нибудь очередная хрень, я уже не плакал и не воспринимал её всерьёз, потому что теперь точно знал разницу между сном и тем, что родители называли «реальностью». Сон это что-то, чего не может быть или чего обычно не бывает. Реальность же это комната, родители, садик, жёлтый трёхколёсный велосипед, Егор с Элей, тётенька-леопард, другие дети в садике, сам садик и всё то другое, что я уже видел и трогал или что мне ещё только предстояло увидеть и потрогать.

Жизнь становилась понятнее и полнее, и с каждым новым открытием я полагал, будто теперь-то уж точно узнал всё, что можно узнать об этом дивном мире. Каждую вещь, каждую сторону бытия я открывал для себя так, словно это была буква на большом белом табло в капитал-шоу «Поле чудес», которое вёл тот усатый мужик с микрофоном. Стоило мне занести руку над утюгом, почувствовать его тепло и из праздного любопытства потрогать его раскалённую подошву, усатый мужик с микрофоном восклицал:

 Откр-р-ройте букву «А»!

 А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

«Па-ра-ра-рам, па-па-па-па-а-а рарам!..»

Или, например, если я нечаянно ломал любимую игрушку скажем, пластмассовую машинку:

 Горечь утраты в студию!

Или, если мне очень хотелось заполучить то шоколадное яйцо со стойки возле кассы в магазине, а родители в очередной раз напаривали мне голову своим скучным взрослым нытьём про то, что прежде чем получить яйцо, его нужно купить, и что оно дорогое, и что они сейчас не могут его себе позволить:

 Сектор «Каприз» на барабане! Буква?

 У-у-у-у-у-у-у-у-у!!!

И так далее, и далее, и далее, и каждый день как новое путешествие, полное открытий и роскоши познания законов и порядков мира людей.

Когда я привык к садику, жизнь слилась для меня в единый и безмятежный поток. Дома мне было хорошо, в садике мне было хорошо везде мне было хорошо и радостно. Дома папа учил меня читать и писать. Учился я охотно. Никто в садике ничего подобного делать ещё не умел, и мне очень хотелось стать первым. Я запоминал очертания букв и буквосочетаний скрупулёзно, методично, день за днём, пока в один прекрасный вечер я не прочитал своё первое слово.

 Это что за буква?  спросил папа, указывая синей шариковой ручкой на начало слова, написанного на тетрадном листке в клетку.

 «Ж»,  ответил я.

 А это?

 «О».

 А это?

 «П».

 А это?

 «А».

 А теперь всё слово вместе?

Я нахмурил брови и, собрав все свои силы и накопленные знания в кулак, приступил к сдаче своего первого в жизни экзамена.

 Ж-ж-ж, о-о-о, п-п-п, а-а-а. Жопа,  преисполненными счастья глазами, блестевшими в свете комнатной лампы, я посмотрел на отца.

 Молодец, сынок!  ответил он, глядя на меня и видя перед собой уже не мальчика, но мужа, наследника, только что вступившего в пору интеллектуальной зрелости, на которого в будущем не страшно будет оставить престол, полцарства или ещё чё.

Мама снисходительно посмотрела на него как на царя балбесов и, вытирая мокрую тарелку вафельным полотенцем, висевшем на шее, спросила:

 Умнее ничего не мог придумать?

 Хааа-ха-ха-ха!  ответил папа.

 Ну Лёш, ну серьёзно, ну взялся учить учи чему доброму. Зачем чё попало-то собирать, ну?

 Ладно, ладно. Давай теперь писать потренируемся.

Медленно, внимательно и с упорством я стал выписывать слово «ЭЛЕКТРИЧКА» в тетради под папину диктовку.

Придя в садик следующим утром, я первым делом взял карандаш, подошёл к тётеньке-леопарду, чтобы попросить лист бумаги. Подойти к ней с какой бы то ни было просьбой само по себе было серьёзным шагом, и обычно я старался этого шага избегать, обходясь без вещей, которыми распоряжалась тётенька-леопард. Даже когда мне хотелось в туалет или у меня что-то болело, я старался не обращаться к ней. Она рычала, кричала и источала опасность, а с такими взрослыми лучше лишний раз дел не иметь, чтобы не навлечь на себя беду. Но ради особого случая я решил переступить через свои привычные опасения.

 Александрапетровна,  имя и отчество воспитательницы я говорил одним словом, думая, что это всё только её имя.

 Ну??? Чего тебе???

 Можно пожалуйста листик?

Воспитательница посмотрела на меня своими чёрными глазами так, что у меня сморщились кишки. Потом она упёрла руки в боки, увеличилась в размерах и превратилась в грозовую тучу, нависшую надо мной и закрывшую собой свет лампы. Было похоже, что близится либо конец всего, либо начало чего-то великого.

 А зачем. Тебе. Листик???  раскатами грома прозвучал её вопрос.

 П-п-порисовать,  соврал я.

 Ну на. Возьми!!!  сказала она, вырвала из лежавшей на её столе тетрадки лист и протянула его мне.

 Пасиба!  сказал я и убежал прочь.

Я позвал Егора и Элю, чтобы показать им, как я умею писать. Несколько минут ушло у меня на ту самую «ЭЛЕКТРИЧКУ», которую мы вчера выучили с папой. Где-то между буквами «Ч» и «К» Егор задумал было уйти, соблазнившись затеянной в другом конце комнаты игрой в черепашек, но я схватил его за руку и, глядя прямо в глаза, процедил сквозь зубы:

 ПОДОЖДИ!!!

Егор повиновался, и я, разделавшись с последней буквой «А», взял лист в руки, показал написанное друзьям и с царственной торжественностью декламировал:

 Э-ЛЕ-КТРИ-ЧКА!

 Ого!  сказала Эля.

 Ого!  сказал Егор.

Оба они отныне и впредь смотрели на меня по-другому. Эля, однако, смотрела иначе, чем Егор, который секунду спустя со словами:

 Пойду лебятам ласскажу!  воспользовался случаем и улизнул в дальний угол, играть в своих черепашек.

 А напиши ещё что-нибудь,  попросила Эля, глядя на меня так, будто я черепашка, а она Егор.

 Сейчас,  ответил я, призадумался и стал выводить второе из двух слов, которые мы с папой проходили вчера вечером. Действовать приходилось наобум, поскольку писать это слово я ещё не научился только читать. Но и так, помня лишь очертания букв, я смог графически их воспроизвести. Когда я закончил, за моей спиной прогремело:

 ТАК, ЭТО ЧТО ТАКОЕ???

Я дрогнул, и палочка посередине последней буквы «А» получилась чуть длиннее, чем нужно было. Потом я обернулся, держа в руках лист, и похолодевшими от ужаса губами прочитал написанное слово, мечтая удивить тётеньку-леопарда и тем самым, может быть, заслужить её расположение.

 Жопа.

 ДА ЗА ТАКИЕ СЛОВА В УГОЛ!!! ЕЩЁ РАЗ УСЛЫШУ ТАКОЕ ЯЗЫК ТЕБЕ ВЫМОЕМ С МЫЛОМ!!! БЫСТРО В УГОЛ!!!